«Переживи, переживи!»

В Турин, тогда столицу Сардинского королевства, российский поверенный в делах Тютчев приехал в 1837 году в одиночестве. Элеонора с детьми осталась в Петербурге. Поздравляя ее с Новым, 1838 годом, он вскользь сообщает: “... в начале этого месяца я вернулся из Генуи...” И, понятно, умалчивает, что ездил туда к красавице-вдове Эрнестине фон Дёрнберг, дочери баварского дипломата фон Пфеффеля. С ней Тютчев познакомился на мюнхенском карнавале пять лет назад, через два года стал ее любовником, а теперь по ее просьбе расстался. Об их связи уже перешептывались, скандалов Эрнестина не выносила, и расставание оказалось запечатленным в стихах:

Так здесь-то суждено нам было

Сказать последнее прости...

Элеонора приехала в Турин ранним летом 1838 года, простудилась, 28 августа умерла, и это тоже стало поводом для стихов:

Еще томлюсь тоской желаний,

Еще стремлюсь к тебе душой –

И в сумраке воспоминаний

Еще ловлю я образ твой...

Твой милый образ незабвенный,

Он предо мной везде, всегда,

Недостижимый, неизменный,

Как ночью на небе звезда...

Впрочем, тоска не помешала поэту за месяц до окончания положенного годичного траура обвенчаться с Эрнестиной, причем  дважды: 17 июля 1839 в православной церкви в Берне, а 29 июля – в евангелической церкви в Констанце на Бодензее. Опять пошли дети – стало их у Тютчева шестеро: к Анне, Дарье и Катерине прибавились Мария, Дмитрий и Иван.

     Эрнестина была женщина выдающегося ума, беззаветной любви и несгибаемой стойкости, которая понадобилась ей, когда в 1851 году в Петербурге у 47-летнего Тютчева появилась 24-летняя любовница Елена Денисьева – классная дама его дочерей в Смольном институте. Родилась Елена-младшая, потом еще двое детей... Скандал был чудовищный: девица сожительствует с семейным человеком! Елене приходилось сидеть дома. Она плакала, устраивала скандалы, винила во всем Федора Ивановича. А он разрывался между ней и Эрнестиной. Сожительство с Еленой оказалось тяжким испытанием: для самоутверждения она требовала, чтобы Тютчев посвятил ей собрание своих стихотворений, что было абсолютно невыполнимо...

     Эрнестина же уехала из Петербурга в Орловскую губернию, в родовое имение Тютчевых Овстуг, провела там четырнадцать лет, пока соперница не умерла. Как прошли все эти годы, можно только догадываться... Но Россию она, в отличие от мужа, вопринимала иначе: “Эти обширные равнины, вздувающиеся точно широкие морские волны, это беспредельное пространство, которое невозможно охватить взглядом, – все это исполнено величия и бесконечной печали, – писала она Вяземскому.–  Мой муж погружается здесь в тоску, я же в этой глуши чувствую себя спокойно и безмятежно”.

А муж... Он содержал ее и детей, писал ей по привычке письма (за 34 года брака их набралось полтысячи),– спрашивал советов, каялся, просил понять:

Всё, что сберечь мне удалось –

Надежды, веры и любви,

В одну молитву всё слилось:

Переживи, переживи!

Она пережила. После его кончины готовила полное собрание сочинений, отыскивала разбросанные по альманахам и журналам стихи и статьи... Она любила его, и только однажды съязвила в письме кому-то из знакомых: «Бедняга задыхается от всего, что ему хотелось бы высказать, другой постарался бы избавиться от переизбытка мучающих его мыслей статьями в разные газеты, но он так ленив и до такой степени утратил привычку (если она только у него когда-нибудь была!) к систематической работе, что ни на что не годен, кроме обсуждения вопросов вслух».

Но это “вслух” было блистательным. Граф Соллогуб вспоминал: "Много раз случалось на моём веку слушать знакомых рассказчиков, но ни один из них не производил на меня такого чарующего впечатления, как Тютчев". А еще Тютчев был великий острослов, не щадящий никого,– из уст в уста переходили его шутки, порой опасные, в том числе об Александре II: «Когда император разговаривает с умным человеком, у него вид ревматика, стоящего на сквозном ветру».

*   *   *

Пушкин о “Горе от ума” сказал, что половина стихов войдет в пословицы. Стихи Тютчева он печатал в своем “Современнике” с исключительно благожелательными комментариями, – подписанные по желанию автора только инициалами и с общим заголовком “Стихотворения, присланные из Германии”. Но даже Пушкин не мог предполагать, что не пословицами, не вырванными строчками, а хрестоматийными текстами, запомненными каждым россиянином со школы, станут тютчевские стихи.

И что с наступлением космической эры мы все вздрогнем от пронзительного предвидения:

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины, –

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены.