Говоря о мотивировках, включенных в славянский ритуал, необходимо отметить специфические особенности их бытования, связанные с тем общеизвестным фактом, что в своем реальном текстовом воплощении они, как правило, не включаются в структуру обряда в качестве его обязательного компонента.
Сами исполнители ритуала не нуждаются в прямом формулировании цели своих действий.
По словам С. М. Толстой, «в отличие от вербального текста, акциональный текст обряда обычно не имеет формально выраженных показателей своей прагматики, в нем чаще всего не эксплицируются ни адресаты совершаемых действий, ни их цели.
Как в таком случае мы можем узнать, зачем, с какой целью совершается обряд и кому он адресован?»
Экспликация мотивировок (их вербализация) характерна для ситуации двух типов: во-первых, при контактах с «чужими», то есть с представителями другой культуры (с горожанами, при межэтнических контактах, во время общения с фольклористами-собирателями, которым приходится объяснять цель обряда, и т. п.); и, во-вторых, при передаче этнокультурной информации «своим», то есть новым поколениям своего сообщества либо лицам, которым предстоит смена социального статуса*
(Ситуация обучения, как известно, возникает постоянно на каждом этапе жизненного цикла, когда необходимо обучить правилам поведения и детей, и взрослых, особенно при переходе человека из одной социальной группы в другую (как вести себя в ситуации сватовства, на свадьбе, во время похорон, в состоянии беременности, во время родов и т. п.).
Во всех остальных случаях сообщения о назначении и целях обрядово-магических действий не эксплицируются; подразумевается, что они известны и исполнителям ритуала, и зрителям-односельчанам. А наблюдателям из разряда «чужих» - чтобы понять смысл обряда - приходится специально расспрашивать информантов, зачем и с какой целью он совершается.
Именно то обстоятельство, что тексты мотивировок чаще всего не воспроизводятся как обязательный компонент обряда, а существуют лишь в сознании носителей традиции, создает такие условия, при которых целевая установка ритуала забывается гораздо быстрее, чем последовательность постоянно воспроизводимых обрядовых действий.
Соответственно, в одном и том же селе могут возникнуть разные версии, объясняющие назначение одного и того же ритуально-магического акта. Так, анализируя широко известный в Закарпатье рождественский обычай обвязывать ножки стола цепью, П. Г. Богатырев приводит следующие варианты его местных толкований:
«сидящие за ужином члены семьи ставят ноги на цепь, обвязывающую ножки стола, чтобы ноги были крепкими, как железо»; «хозяйка обвязывает ножки стола цепью и замыкает ее на замок, чтобы в течение всего года волчьи пасти были на замке, и скотина бы уцелела»; «стол обвязывают веревкой или цепью, чтобы защитить дом от дьявола»;
«ритуал обвязывания ножек стола сопровождается приговором: “Как стол не может сдвинуться с места, так пусть ветер не трясет плодовые деревья в саду”»; «когда хозяин обвяжет цепью стол, Сатана оказывается закованным в цепь и не может вредить людям»
Таким образом, характерное для текстов народной культуры «стирание смыслов» изначальных мотивировок и их часто отмечаемая вариативность - явление, вызванное именно таким (имплицитным) способом бытования.
Иначе обстоит дело с мотивировками не ритуальных актов, а запретов и предписаний, которые часто фигурируют в своем полном текстовом виде, чтобы служить убедительным аргументом для тех, кого призывают к соблюдению запрета: например,
«Беременной женщине нельзя перешагивать через веревку или ткацкую основу, иначе при родах пуповина обмотается вокруг шеи новорожденного»; «Девушкам на выданье нельзя сидеть у дома лицом во двор, а то сваты будут всегда проезжать мимо»; «Не положено выбрасывать мусор из дома после захода солнца, иначе нападет короста или слепота»; «Нельзя позволять ребенку до года смотреться в зеркало, иначе он не начнет вовремя разговаривать».
Ср. также примеры предписаний: «Чтобы найти обратную дорогу, заблудившийся в лесу человек должен вывернуть одежду наизнанку»; «Чтобы молния не попала в дом, нужно во время грозы выбросить во двор хлебную лопату, кочергу, ухват и помело».
Итак, одна группа мотивировок относится к сфере ритуально-магических актов (и там они чаще всего присутствуют в скрытой форме), а другая - к запретам и предписаниям (для которых более характерна эксплицитная форма функционирования). Обе эти группы мотивировок в этнокультурной традиции всегда относятся к действию и касаются нормативно обусловленных правил поведения. Этот важнейший признак со всей определенностью связан с внутренней формой самого слова мотив (от лат. motum, motus ‘движение, побуждение к действию’).
Наиболее интересным, как считают специалисты, и наиболее сложным аспектом изучения мотивировок является анализ самого механизма установления причинно - следственных связей между двумя фактами: между мотивируемым действием и мотивирующим суждением (мифологическим верованием).
Например: «Чтобы иметь успех у парней, девушка, идя на вечерку, брала с собой ветку, на которой когда-то посидел пчелиный рой» (словац.).
В качестве мотивационного бинома выступает цель («иметь успех у парней») и магический способ ее достижения («иметь при себе ветку, на которой посидел пчелиный рой»), а логическим обоснованием для их сближения служит признак «кружиться, роиться», который позволяет реконструировать основной смысл магического акта («чтобы кавалеры роились вокруг девушки»).
Обычно ассоциативные связи и символические сближения между мотивирующим и мотивируемым базируются на каком-либо релевантном признаке магического предмета (либо действия, лица, локуса и т. п.):
«При первом купании новорожденного в воду опускали куриное яйцо, чтобы младенец скорее округлился» (в.-слав.); «Нельзя бить скотину старым веником, иначе она иссохнет» (в.-слав.); «Дитин не годить ся давати Тсти риби, бо не буде говорити» (з.-укр.); «В Юрьев день закопують пщ хатшм порогом кусень залiза на те, аби, що будуть переступати пор^, мали ос^ (крепм, здоров^ ноги» (з.-укр.).
Из всего круга возможных характеристик предметов, используемых в ритуале, выбирается один главный мотивирующий признак, положенный в основу толковательной модели: «круглый, как яйцо», «сухой, как веник», «немой, как рыба», «прочный, как железо».
Однако очень часто приходится сталкиваться с такими типами мотивировок, смысл которых не лежит на поверхности, остается затемненным, требует специальных способов реконструкции скрытого значения. Весьма длинную цепочку смысловых связей приходится восстанавливать исследователю, чтобы объяснить, на каком основании в этнокультурной традиции происходит сближение в одной мотивировке двух понятий.
Например, «После отлучения ребенка от груди нельзя повторно начинать кормить его грудью, иначе он вырастет урочливым, глазливым» (о.-слав.).
Мотивационный бином этого запрета строится на сближении двух образов: «дурной (то есть насылающий порчу) глаз у человека» и «повторное прикладывание ребенка к материнской груди», а вопрос о том, что служит обоснованием для такого сближения, остается для исследователей пока что не ясным.
Л. Н. Виноградова. Тексты народной культуры, наделенные интерпретирующей функцией (мотивировки ритуального поведения, толкования гаданий и снов, мифологическая трактовка знаковых событий).
