[показать]Ассоциация колоды со смертью (ослабленный вариант: смертельной опасностью) в народном мировосприятии имеет глубокие корни.
В различных диалектах одним из основных значений лексемы колода является «гроб, выдолбленный из ствола дерева» [2. Т. II; 5. Вып. 2; 3. Вып. 7].
В древнерусском языке XI-XVII веков лексема колода употреблялась в значении «толстое дерево, бревно, гроб» [8].
«Колодочная домовина» долго использовалась в погребальной практике старообрядцами, строго придерживавшимися древних обычаев.
Использование подобного атрибута похоронного обряда зафиксировано и былинами. Узнав о том, что умерла «душечка Марья Лебедь Белая», Михайла Потык нанимает плотников, чтобы «построить колода дубовая, дубовая колода, просторная», где можно двоим лечь. В этой колоде их и хоронят «во матушку сыру землю».
В другом значении, где колода представлена как «лодка-долбленка из целого ствола дерева», она не утрачивает своей соотнесенности с гробом, поскольку в соответствии с верованиями, что загробный мир находится за водной преградой либо в нижнем течении реки, покойника некогда хоронили в лодке [20].
И даже корыто, выдолбленное из обрубка толстого бревна и служащее для корма и водопоя скота [3. Вып. 7; 8], если и не связано напрямую с похоронным обрядом, то, во всяком случае, довольно часто символизирует его [17]. В этом смысле гроб, лодка, корыто, будучи взаимозаменимыми и в плане семантики, и в плане техники изготовления, приравниваются к колоде.
В результате предпринятого анализа становится понятным, почему сидение на колоде интерпретируется в мифологических рассказах как прямая угроза для жизни человека. Сидя на колоде, он может остаться «здесь», но может и очутиться «там».
Осмысление колоды как знака - символа перехода, да еще через реку, воспринимаемую мифологическим сознанием как граница между мирами, обнаруживается даже в частушке: «Через нашу быстру речку / Переход - колодинка...» [7. С. 244].
Заметим, что с идеей перехода соотнесены и сербохорв. брв «бревно, мостик, перекладина», и болгарск. бръв «перекладина, мостик; брод», и галльск. briva «мост из ствола дерева, положенного поперек реки».
Колода в мифологических представлениях связана с дорогой/судьбой, продольной либо поперечной, этой же колодиной и перегороженной/пресеченной. В загадках она характеризуется в устойчивых пространственно-временных категориях, выраженных в «древесных» определениях.
При этом в символической форме описывается годовой цикл, годовой круг: «Лежит колода, по ней дорога, пятьдесят сучков, да триста листьев» (Год); «Лежит колода поперек дороги: в колоде двенадцать гнезд, в гнезде по четыре яичка, в яичке по семь зародышков, что выйдет?» (Год) [2. Т. II].
И все же, согласно мифологическим рассказам, человеку обычно удается предотвратить роковой исход. По одной из версий, уже готовый сесть на колоду, он невзначай упоминает имя Господа - и опасность минует: леший, который под влиянием христианских воззрений трансформировался в «нечистую силу», удаляется - «как лес, говорит, зашумел» [10. 73. № 237].
Благополучно заканчивается контакт с иным миром и в том случае, если человек успеет вовремя соскочить с колоды. И даже когда он какое-то время уже просидел здесь, дело опять-таки не безнадежно. Стоит ему вспомнить первое слово, с которого началось совместное с лешим пение, по инициативе этого мифического существа и начатое [10.73. № 85], как ему удается, преодолев магию пения, вернуть ситуацию к исходному состоянию и, как бы замкнув временной круг, остаться «здесь» и не уйти «туда». Не случайно именно теперь перед человеком открывается дорога, ведущая в деревню: «Выбежал, говорит, каких-ни метров пятьдесят дорожка, дорожка. Я по этой дорожке домой прибежал» [10. 93. № 157].
Впрочем, не исключена и противоположная коллизия, концентрированным выражением которой служит поговорка: Хотел отворотить от пня, да наехал на колоду [2. Т. И], то есть хотел избежать беды, да попал в другую, ничуть не меньшую. Генетически же она восходит к представлениям о гробе - смерти.
Таким образом, в подсознании современного человека обнаруживаются некие элементы изначальных психических структур (архетипов), связанных, согласно К.Г. Юнгу, с коллективным бессознательным.
В этих непрерывно повторяющихся проявлениях наследия первобытных мифологических систем хранится глубинная семантика многозначных слов, фольклорно-мифологических образов, поэтических тропов.
Колода и леший.
Иное дело, когда контакт с параллельным миром ритуально регламентирован.
В этом случае сидение человека на пне обеспечивает достижение им желаемой цели: «... сидит пастух на осиновом пне, а перед ним целая артель врагов, а посередине один такой большой-большой.
Лесовой ему, подумавши, и говорит: “Бери вот этого, кривого, он тебе послужит”» [18], т.е. поможет пасти в лесу коров в соответствии с заключенным договором.
С воззрениями на пень сопоставимы представления о колоде/колодине, и прежде всего о вырванном с корнями дереве или о толстом стволе упавшего дерева. Обильный такими колодами, заваленный буреломом лес, именуясь колодливым, колодистым, символизирует царство смерти. В контекст, определяемый подобным лесом, наиболее органично вписывается леший, в чьем образе есть признаки и предка, и покойника: «... дядька, - говорит, - болыпущий-болыпущий. И вот, - говорит, - он прямо через колоденья шагал» [10. 93. № 158].
В мифологических рассказах леший устойчиво локализуется на колоде, обнаруживая связь с ней, обусловленную определенными верованиями: «... близь дороги, на колоде, сидит мужик, около него винтовка и кузов с хлебом» [19]. По иной версии, присев на колодину, крестьянин видит, а точнее, обретает здесь возможность увидеть лешего в облике «солдата в старинной форме еще» [10. 93. № 157], то есть в нем есть признаки человека, жившего на белом свете в давние времена.
Однако наиболее распространенной является коллизия, когда леший обращается к человеку с приглашением: «Дедушка, садись со мной на одну колодинку» [10. 73. № 75]. Или: «Мужик! Садись, - говорит, - на колодину (курсив наш. - Н.К.)» [10. 73. № 85].
Этим экзистенциально-природным объектом обозначается близкое присутствие потустороннего мира. Не случайно леший, сидевший в облике охотника на колоде, посылает мужика, который искал в лесу пропавшую лошадь, на явную гибель. Заманивая призрачным видением его вороного, лесной «хозяин» направляет несчастного прямо к медвежьему слопцу-ловушке [12].
Связь колоды с миром мертвых наглядно проявляется в быличках, где именно под ней находят мертвой корову: «Хозяин (лесной. -Н.К.) сказал, говорит: “Корова мертва, лежит, - говорит, - под колодиной”» [10. 184. № 15]. «И на другой день коровушку нашли мертву. Запихано туды, под колодину (курсив наш. - Н.К.). Так одва достали» [10. 73. № 148]. Притом рассказчики подчеркивают, что сама по себе она туда никак не могла попасть. Заметим, что трансформация мотива, основанного на этой модели, со временем происходит, например, в частушке, где мифологическая коллизия обытовляется:
«Мы с товарищем вдвоем /
Ходили по смородину. /
Испугалися волков, /
Забились под колодину» [7. С. 229].
Н.А. КРИНИЧНАЯ. «Пень да колода»: слово, образ, символ.
