В последние годы жизни религиозная экзальтация Гоголя достигла предельного накала, депрессия, преследовавшая Николая Васильевича, заставляла его искать прибежища в монастырях, прибежища во многом и от светской суеты, но и во многом от самого себя, от той стороны его "я", которую он полагал недостаточно чистой.


Сохранилось предание, повествующее о желании Николая Васильевича поселиться в скиту Оптиной Пустыни, сделавшись иноком.

Просьба была направлена к старцу Макарию, о котором сам Гоголь говорил: "это единственный из всех известных мне людей, кто имеет власть и силу повести на источники воды живой. Пошел я к старцу одним, вышел другим".

Но последовал незамедлительный отказ.

Что заставило о. Макария отклонить просьбу Гоголя? Причины неясны, поскольку нет достоверных сведений, разъясняющих мотив отказа.

Сам Гоголь, скрытный и хитрый человек в обыденной жизни, но необыкновенно искренний в своем творчестве, искал опоры среди священнослужителей и монахов, по меткому замечанию Розанова, он "вечно борется с собой".
Борьба с собой, со своими бесами, по собственному признанию Гоголя, составляла процесс самого творчества, вечный поиск себя, своего места (места и не в обществе, не в жизни даже, а и в самом географическом значении этого слова).

Рвущаяся и мечущаяся душа его часто отдавалась различным влияниям, иногда он сам себе становился противен: "вам около меня грязно, а мне с собой страшно"; иногда он не понимал себя, не мог рационально объяснить свои поступки и тогда лукавил или молчал, а то и прямо напускал тумана на свою личность или был крайне критичен к себе: "во мне заключалось собрание всех возможных гадостей, каждой понемногу, и при том в таком множестве, в каком я еще не встречал доселе ни в одном человеке".

Так было до определенного периода, ибо потом он был болен, серьезно болен, болезнь привела его к ужасному, трагическому концу.

Психиатры вот что пишут о болезни Гоголя: "Гоголь страдал аффективно-бредовым психозом с катотоническими симптомами и приступообразным циркулярным течением, у больного в ходе болезни нарастали шизофренические изменения личности, выходящие только за рамки ослабления и одряхления. В ремиссии у больного хотя и не было полного выздоровления, наблюдались остаточные явления болезни, синдром изменения личности".

Это диагноз современных психиатров. Звучит как приговор.

Депрессия Гоголя была витальная, от натуральных биологических процессов. В аутентичности диагноза сомневаться не приходится, наука слишком твердо завоевала свои позиции.
Итак, никто не мог проникнуть в Гоголя, в том числе не смог разглядеть естественного происхождения его болезни и духовник Николая Васильевича священник Матвей Ржевский.

Негативную роль в болезни Гоголя этого фанатичного священнослужителя сегодня признают, пожалуй, все биографы писателя.

Отец Матвей, уже после смерти Гоголя, как-то судорожно, неуверенно объяснял свою тактику действий: "Врача не обвиняют, когда он по серьезности болезни прописывает больному сильные лекарства".

"Сильнодействующим лекарством", с точки зрения о. Матвея (в злокачественный период болезни, который о. Матвей не разглядел, во время полного "господства бреда греховности, самоуничтожения, потери веры в возможность спасения"), были призывы оставить, бросить всё и идти в монастырь, а вместо ободрения и призывов к мужественному смирению напоминания, а то и фантазии о. Матвея о тяжкой греховности Гоголя.

Кульминацией "терапии" о. Матвея стали угрозы в адрес Николая Васильевича о скором "Страшном суде" и о неминуемой расплате на нем грешника Гоголя. Гоголь, тяжелобольной, находившийся в глубокой депрессии, не смог выслушать до конца картины страшной кары, нарисованной о. Матвеем.

В довершение всего о. Матвей потребовал от Николая Васильевича отречения от "язычника и грешника" Пушкина. Отчаяние Гоголя не знало предела...

Таков был метод "лечения нравственных язв" о. Матвея. Объективности ради следует добавить, что болезнь Гоголя будет описана наукой лишь спустя два года после его смерти, и врачи, наблюдавшие уже умирающего писателя (Гоголь заморил себя голодом, упорным отказом от пищи), не были достаточно компетентны в постановке диагноза и соответствующего метода лечения, чем, видимо, ускорили смертельный исход.

Впрочем, не стоит считать о. Матвея изувером - этот человек вполне серьезно считал избранный им "метод" лечения правильным и до конца дней своих был уверен, что именно он помог Гоголю умереть истинным христианином. Вот слова о. Матвея Ржевского: "Нечистота была (у Гоголя), и он старался избавиться от ней, но не мог. Я помог ему очиститься, и он умер истинным христианином".
Старец оптинский Макарий не дал своего благословения на постриг Гоголя. Надо думать, причины отказа крылись не в болезни писателя. О. Макарий, пастырь с ничем не сравнимым опытом, мог уловить черты характера Гоголя (того подлинного Гоголя, каким он не открывался никому), посчитал их несовместимыми с монашеским званием и не дал своего согласия на поступление в скит монастыря. Это обстоятельство не послужило поводом для охлаждения отношений между старцем и писателем. По воспоминаниям старца оптинского иеросхимонаха Варсонофия: "Николай Васильевич желал поселиться в скиту и скорбел незадолго до кончины, что не случилось стать монахом".
Монашеский подвиг не имеет романтических тонов, коих множество себе рисует обыватель, поддавшись идеализированным представлениям о монашестве. Стоит обратиться к письмам К. Н. Леонтьева, где живо и предельно ясно описан внутримонастырский быт, с тяжелым физическим и нравственным бытием монаха. Способен ли был Гоголь к такому самоотречению и абсолютному смирению своей воли?