Семен Винокур.
04-10-2020 22:02
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
Снимаем мы мужичка, главного повара гостиницы «Дан Панорама», а в соседней комнате кто-то мычит. Тут повар прерывается и кричит в стену:
— Папа, они тебя все равно снимать не будут!
Мычание прекращается.
Я спрашиваю:
— А зачем ему сниматься, вашему папе?
— Он хочет рассказать о своей жизни, — говорит повар. — Может, сделаете вид? Так, для блезира поснимайте, чтобы у него давление не поднялось…
— Рабочий день закончился, — отрезает мой оператор Ави и начинает собирать оборудование. (У них, на телевидении, это было железно — 7 часов работы, два обязательных перерыва и на все «положить». Собственно, поэтому я и увольнялся, ничего нового там уже нельзя было сделать.)
Стало мне больно, достал я свою камеру-мартышку и сказал сыну-повару:
— Мне торопится некуда. Показывайте папу.
Заходим в полутемную комнату. На кресле качалке сидит старик и смотрит на меня круглыми глазами. Повар говорит:
— Папа, познакомься, это самый известный режиссер.
— Это было сразу после войны, — начинает старик, ещё прежде, чем я успеваю сесть. — А это увидят люди? – подозрительно кивает на камеру.
— Обязательно, — говорю. – Это она выглядит как мартышка. Но это профессиональная камера, дедушка. Говорите!
— Так вот, — говорит старик, — мы ездили по Польше, искали сирот. Мы постановили в нашем киббуцном движении, что должны успеть раньше религиозных. Те ведь тоже искали. Мы хотели, чтобы не заморочили они детям головы. Я-то знал, что такое религия, я жил и родился в Польше, в религиозной семье. Но вовремя одумался…
Так вот, приезжаю я в один монастырь под Краковом. Проводят меня к настоятелю. Говорю ему, так и так, я из Израиля, ищу детей-сирот, хотим их вернуть на нашу историческую родину.
Он мне говорит:
— Садитесь, попейте нашего чая травяного.
Сижу, пью чай, а он рассказывает:
— Да, — говорит, — есть у нас еврейские дети… скрывать не буду… Наш монастырь брал детей. Настоятеля соседнего монастыря повесили, когда узнали… я боялся… но когда до дела доходило, не мог отказать. Ну, сами посудите, приходят евреи в монастырь. Тихо, ночью, чтобы никто не видел. Стучат в окно.
Открываю. Они заходят, с ними их сынок маленький, еле на ножках стоит. Завернутый в пуховый платок, только глаза видны. Возьмите, говорят, завтра нас увозят. И вижу как мама ему личико открывает, волосики разглаживает и целует его, целует, чувствую, как прощается. И знаю я… они не вернутся… Ну, как тут не взять?!.. Беру.
— Спасибо вам огромное, — говорю настоятелю, — вы настоящий праведник!
А он мне говорит:
— И так, бывало по 5-6 за ночь… Идут и идут. Я боюсь. Но беру. И братья в монастыре — они все про это знали. И молчали. Ни один не проговорился.
— Спасибо вам, спасибо, — повторяю. — Вам и всем братьям монастыря… Спасибо, что сохранили наших детей.
— А теперь вы приехали их забрать, — он продолжает.
— Повезу их на родину, — говорю.
А он мне говорит:
— А как вы их отличите, детей ваших?
— Что значит, как отличу? – спрашиваю. – У вас же списки остались?!
— Нет, – говорит, — нет никаких списков. Мы никаких списков не составляли. А если бы их нашли, не дай бог?!
— Послушайте, — говорю, — спасибо за спасение детей, конечно, но я без них не уеду. Покажите мне их. Я их заберу. И всё.
— Вы что ж, насильно их заберете?
— Почему насильно, я им всё объясню…
— Они ничего не помнят, что вы им объясните?
— Что у них были другие родители, — говорю, — что они наши дети…
— Мы их давно уже считаем нашими! детьми, — говорит.
— Но они наши дети!
— Докажите! – говорит.
— Есть у наших детей, — говорю, — одно отличие…
— Это наши дети! – говорит он жестко. – Никакой проверки я делать не позволю.
И встает.
И я встаю.
И чувствую, что за мной встает весь наш многострадальный народ. И говорю веско:
— А ну-ка, ведите меня к детям!
— Хорошо, пойдемте, — говорит он спокойно. – Но на меня не надейтесь. Сами определите, где ваши дети. На глаз.
И приводит он меня в большой зал. В такую огромную спальню. И вижу я там много-много детей. Белобрысых, чернявых, рыжих, разных… Время вечернее. Ложатся спать. Все дети причесаны, сыты, чистые личики, румянец на щечках… Сразу видно, с любовью к ним относятся.
Стоим мы посреди зала и настоятель говорит мне:
— Ну, как вы определите, где ваши дети, а где нет?
Молчу. Не знаю, что ему ответить. А он мне говорит:
— Если ребенок захочет, мы насильно держать не будем. Обещаю вам.
И продолжает… просит:
— Родителей своих они не помнят. Вместо их родителей — мы. Не мучайте их. Оставьте здесь.
Тут проходит мимо чернявенький, я ему на идише говорю:
— Как поживаешь, малыш?
А он мне по-польски отвечает:
— Здравствуйте, меня зовут Иржи, я вас не понимаю.
— У всех польские имена, — слышу я голос монаха. – Все говорят только по-польски. Их дом здесь.
И тут я окончательно понимаю, что ничего сделать не смогу. Что это насилием будет, если я буду искать их, объяснять, уговаривать… Ну даже если я определю, кто наши дети… они же не согласятся ехать!
— Надо оставить все, как есть, — думаю. – И уходить.
Вот уже потушили свет. Вот уже все легли. Поворачиваюсь, чтобы идти…
Смотрю на настоятеля. Он разводит руками.
Думаю:
— Ну не в тюрьме же я их оставляю, им здесь хорошо…
И тут… откуда только все берется?!… впрочем, знаю, откуда!.. Из детства…
Я вдруг спрашиваю настоятеля:
— А можно я им только один вопрос задам?
— Можно, — говорит, — задавайте.
И тогда я набираю воздуха в легкие. И громко, чтобы все слышали, говорю:
— Слушай, Израиль, Бог наш, Бог един…
До сих пор мурашки по телу идут, когда это вспоминаю. Вспоминаю, как все стихло…
Такая тишины наступила!… Гробовая тишина!
И вдруг у окна приподнялись две головки… а потом у двери ещё две… и у прохода одна…
Приподнялись и смотрят на меня… Смотрят и смотрят…
И вижу я их глаза — такие большущие, удивленные!…
И тут спускают они ноги на пол. И вдруг начинают ко мне бежать!
Как по команде. Со всех сторон. Стучат голыми ножками по полу, и бегут. И так, слету, втыкаются в меня…
А я плачу, не могу сдержать слезы. Обнимаю их, заливаюсь слезами!… И повторяю все время:
— Дети, мои дорогие, вот я приехал, ваш папа! Приехал я забрать вас домой!…
Смолкает старик. Вижу, как дрожит у него подбородок.
— Не было дома, чтобы не знали мы этой молитвы… — говорит. — Утром и вечером повторяли: «Слушай Израиль, Бог наш, Бог один…» Жила она в сердце… каждого.
Снова молчит.
Я не прекращаю съемку. Вижу, это ещё не конец. И действительно… он продолжает.
– Оглядываюсь я, — говорит он, — стоит этот мой настоятель. И так у него голова качается, как у китайского болванчика… И он тоже еле сдерживается, чтобы не завыть.
И дети вдруг, вижу, разворачиваются к нему. На него смотрят, на меня оглядываются… снова на него… на меня…
И вдруг начинают к нему пятиться…
А я молчу. Сказал себе, что буду молчать. И всё! Пусть сами решают.
И тут вдруг настоятель говорит:
— Дорогие мои дети…
Как я счастлив…, — говорит, — что вы возвращаетесь домой.
Они останавливаются. Вижу, он еле выговаривает слова…
— Всё исчезнет, дети мои, — говорит, — вот увидите! Не будет религий, наций, не будет границ… Ничего… Ничего не будет разъединять нас. — Любовь только останется, — говорит.
И вдруг делает к ним шаг, обнимает их… и улыбается! Улыбается!…
– Любовь, — она и есть религия, — говорит. — Вот возлюбим мы ближнего, как самого себя… не меньше — не больше — возлюбим!.. Как самого себя!.. вот тогда и раскроется нам, что есть только Любовь. Что Он – Любовь, дети мои! Любовь!.. А мы все…– семья… Весь мир, дети мои… большая семья!…
И замолкает…
Дети стоят, молчат. Я молчу. Все мы молчим…
— А я к вам обязательно приеду! – говорит он. — Обязательно приеду, а как же! Вы только не забывайте нас, там, дома.
Потом поворачивается и уходит. Спотыкается у выхода, чуть не падает…
– Так я их и привез сюда, — говорит старик. – Двенадцать мальчиков. Всех мы воспитали в нашем кибуце. Я ими очень гордился.
Трое погибли в 73-м, в войну «Судного Дня». Тяжёлая была война. Йоси сгорел в танке на Синае. Арье и Хаим прямым попаданием… Еще один, Яаков, поженился на Хане… такая была свадьба веселая!… А через три года… в автобусе… в Иерусалиме… это был известный теракт… подорвались. Настоятель приехать не успел…
После этих слов старик замолчал. Я понял, что съемка закончена.
Я уехал из этого дома уже поздним вечером. Сын-повар приготовил мне такой ужин, какого я в жизни не ел. Я обещал, что смонтирую очерк и привезу им.
Назавтра была срочная работа, я завершал своё пребывание на телевидении. Они выжимали из меня последние соки.
Через неделю я решил просмотреть материал. Вытащил кассету… Пусто…
Испугался. Стал вертеть туда-сюда, проверил, где только можно, даже поехал к своим ребятам операторам. Подумал, может у меня что-то с головой.
Одни мне сказали, что забыл включить на запись. Другие, что может быть кассету заклинило. Третьи, что эту камеру JVC надо выкинуть…
В общем, не снялось ничего…
Вечером позвонил повару. Долго готовился к разговору… Он выслушал меня. Потом сказал:
— Знаете, я вам очень благодарен.
— Вот тебе раз! – думаю.
А он говорит:
— За то, что остались, выслушали его…
А потом вдруг говорит:
— Отец мой сейчас в больнице. Похоже, что осталось ему несколько дней жизни. Но он лежит тихий, как ребенок, не стонет, не кричит, улыбается…
***
Прошло много лет с тех пор. Честно говоря, потом я слышал много подобных историй о том, как дети вспоминали молитву. Истории были похожи до мельчайших деталей. Я даже подумал грешным делом, что старик всё это придумал. Но не давал мне покоя настоятель.
— Идеалист, утопист, фантаст, – думал я о нем. — Куда там этому миру до любви! А тем более до одной семьи…
Но не отпускали меня его слова. Пока я не нашел доказательства, что так всё и будет.
Пока не встретил Учителя.
И вот, когда чуть улеглось, родители сообщают: приезжает дядя Илья. Дядя Илья был легендарной личностью у нас в доме. Cокурсник родителей (они вместе учились в МЭИ), он исчез со второго курса. Оказалось, что он – шпион.
Родители сначала боялись о нём говорить и даже думать. Потом стали искать. Получили сообщение, что он расстрелян. И вдруг, через пятнадцать лет, из Мурманской области, из города Кандалакша, приходит письмо, что он жив, и что будет через неделю.
Как же счастливы были мои любимые родители! Как же они ждали его! Как готовились! Однажды за завтраком мама сообщила, что дядя Илья за ней даже ухаживал. Да, представьте себе! Что он был красавец, блондин такой, метр девяносто пять, глаза – карие, такие глубокие, как лесные озера… Умница он был! Поэт!
– Вот, – мама показала фотографию. На ней с одной стороны её обнимал действительно красавец Илья, а с другой стороны – мой папа. Худой, вихрастый и очень добрый.
– Но я папу ни на кого не променяю, – сказала мама и положила голову ему на плечо.
– Наш Илюша ничего не боялся, – сказал мне папа. – Хотя это неправильно, ничего не бояться… Вот что из этого вышло.
За день до его приезда начали уже активную подготовку. В доме запахло фаршированным карпом, жаркое домашнее подходило. Оказалось, что у нас с дядей Ильей одни и те же вкусы. В общем, это было здорово, что он приезжает.
И вот оно – утро 18-го мая. Как сейчас помню. Я просыпаюсь от голосов в передней. Выбегаю…
Отец обнимает человека… Мама испуганная стоит у стены. Руку держит возле рта. Папа отходит в сторону.
– Ну, вот он, наш Илюша, – говорит папа.
Стоит человек. Согнутый, словно горб у него под пиджаком и одно плечо выше другого. Глаза с пеленой какой-то и болью застрявшей. Лицо в глубоких оспинах, да еще шрам на шее… Стоит, смотрит на маму. И говорит:
– Ну что, Роза, – говорит, – не узнаешь? Это я…
– Илюша! – говорит мама. – Господи, Илюша! Что они с тобой сделали?!
И шагает к нему навстречу. Как падает. Так они и стоят, обнявшись.
А папа ходит вокруг, хлопает Илюшу по плечу и всхлипывает…
– А мы тебя искали, Илюша, подавали запросы повсюду… Сказали, расстрелян… А ты – вот он, живой!
– А у нас твоя любимая рыба и жаркое, – говорит мама, отстраняется, словно боится смотреть на дядю Илью. – Ты жив, Илюша, а это самое главное.
Дядя Илья снимает куртку и тут видит меня.
– А это ваш сын?
– Наш Сеня, – говорит папа.
И я чувствую, как в меня упираются два глаза. Взгляд дядя Илья не отводит. Мне становится не по себе. Я тихо прикрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Мне страшно… Я что-то прочитал в этом его взгляде…
Потом были у меня всякие дела, была школа, а вечером я пришел, когда все уже сидели за столом. И я сел.
Вижу, дядя Илья не пьет, хоть папа ему и наливает. (Папа накупил всего – и коньяка, и шампанского). Но дядя Илья не пьет…
– Ты не пьешь? – спрашивает папа. – А я помню, мы с тобой…
– Не надо вам, чтобы я пил, – говорит дядя Илья. – У меня там началось… Никто объяснить не может. Когда выпью, теряю контроль. Три раза находили голым на улице. Ничего не помню. А у нас ведь не то, что у вас, до минус сорока бывает.
Мама так тихонечко, хоп, и начинает убирать со стола бутылки.
А дядя Илья вдруг переводит взгляд на меня и говорит:
– У нас, там, если человек взгляд отводил, то это значит всё, пиши пропало.
– Испугался? – спрашивает меня.
– Нет. – Я вру, конечно. Попробуй тут не испугаться.
– Он у нас тут недавно дрался, – говорит папа.
– И мы сделали вывод, – добавляет мама, – что это не для нас, драться. Да, сынок?!
Я не ответил и побежал во двор, потому что не хотел развивать эту тему. А когда через час вернулся, меня отправили спать…
Ночью я встал в туалет. Туалет был рядом с кухней. Плетусь себе, сонный по коридору, вдруг слышу – мамин голос…
Из-за приоткрытой двери кухни полоска света пробивается. Заглянул я в щёлку, они сидят там, вокруг стола… Папа курит… Перед ним уже полная пепельница окурков. Мама сидит напротив дяди Ильи и раскачивается.
– Ой, Илюша, как ты это вынес?!– спрашивает. – Как?!.. Ну, как?!.
– Сам не знаю…
У дяди Ильи белый шрам на шее. Я только на него и смотрю.
– Просто стал таким же, как они, поэтому и вынес, – говорит дядя Илья. –Изменился я очень, Роза.
– Не говори так!
– Через год я был уже как они… Чужое горе меня не брало… На слезы не реагировал… на просьбы… – смеялся только…
– Как же так, Илюша?
– Надо было выживать, Роза… Меня ведь пригнали туда пушистого, это меня чуть не погубило…
– Что? – тревожно спросила мама. – Что это значит?
– Женщин ведь в зоне нет, – ответил дядя Илья.
– Ой, Илюша! – снова простонала мама.
– Нашелся там один человек, – сказал дядя Илья. – В самый последний момент. Когда я уже умолять их перестал. Он их остановил.
И вдруг дядя Илья повернулся резко и спросил:
– Подслушиваешь?
Я отстранился… но было поздно. Мама вскочила… быстро открыла дверь.
– Ты всё слышал? – спросила.
– Нет, я только что подошел.
– Он пять минут здесь стоит, – сказал дядя Илья, – подслушивает.
– Сеня, – сказала мама…
– Я в туалет шел, – ответил я и покраснел.
– Ну, иди в туалет и сразу же спать! – сказала мама.
И уже по-другому добавила:
– Иди, сынок!
Я не мог заснуть долго… Дядя Илья пугал меня.
Утро пришло неожиданно. Как всегда, я не был к нему готов, засунул будильник под подушку. Всю школу мысли о дяде Илье не покидали меня.
Вечером прихожу домой, дядя Илья встречает меня у порога. Так же в упор смотрит. И говорит:
– Я слышал, ты не можешь дать в морду?
– Ну вот, пожалуйста, – думаю, – я же просил родителей не говорить об этом никому! А особенно дяде Илье.
– Так можешь, или нет? – спрашивает.
– Могу…, – говорю.
– А ну-ка, дай мне! – говорит. И лицо подставляет. – Ну.
– Не хочу, – говорю.
Он вдруг толкает меня в грудь.
– А сейчас!
– Нет… что вы толкаетесь!
Он толкает ещё сильнее, и я ударяюсь о стену.
– Почему вы толкаетесь?! – спрашиваю.
Он приближает ко мне свое лицо. Глаза эти… А я уже чуть не плачу от страха…
– Дай! Ну?! – он шипит сквозь зубы.
– Я не могу!
– Дай! – выкрикивает.
– Я не могу!… И не хочу! И не буду я!…
– Сопля ты! – и столько презрения в этих его словах.
Я не могу сдержаться, я плачу от унижения… А он дышит мне в лицо.
– Значит, не можешь бить в морду. Не можешь?!
– Нет! – кричу я, – Не могу!.. И отстаньте вы все от меня.
Вырываюсь и бегу в свою комнату. Я падаю головой в подушку. Меня рвёт на части – позор, обида на родителей, ненависть к этому дяде Илье…
И вдруг слышу, кто-то садится рядом на кровать. Он. Кто же еще. И рука его ложится мне на спину. И он говорит:
– Слышишь? Эй, слышишь? Сеня?…
Я не отвечаю. Не хочу ему отвечать и все.
– Извини, – говорит.
Молчу. Потому что не извиню его никогда.
– Я знаю, что ты должен в жизни делать, – говорит дядя Илья.
Вот ещё, откуда он это знает.
– Эй? Ну, повернись.
Он приподнимает меня легко, как подушку, и переворачивает. Я сажусь на кровати. Но на него не смотрю. Делаю вид, что разглядываю свой портфель у стола.
– Братьев ты должен искать…, – говорит он.
– У меня нет братьев, – отвечаю сквозь зубы, – у меня сестра, Галя.
– Братья, они по сердцу. А не по родителям.
Я не понимаю, о чем он, но уже поворачиваю к нему лицо.
– Таких же, как ты, ищи, – говорит.
– Каких, таких? – спрашиваю.
– Кто не хочет другому зла. Понимаешь?
– Нет, – говорю.
– Ты хочешь, чтобы тебя унижали?!
– Не хочу…
– А другого унизить, хочешь?!
– Нет.
– Ударить другого?
– Не хочу никого бить.
– А обмануть?
– Нет…
– Смеяться над чьим-то горем?
– Не хочу я! Не хочу!
– А чтобы тебя любили, хочешь?
Я смотрю на дядю Илью. Я не узнаю его. И я говорю:
– Да.
– А чтобы ты любил?
– Хочу…
– Вот таких и ищи, – говорит он и кладет свою руку мне на плечо. Она совсем не тяжелая, его огромная рука.
– Кто зла другому не хочет. Таких ищи, – говорит, – Они твои братья. А от других убегай. Потому что они твои враги.
Уезжал дядя Илья через два дня. На прощание посмотрел на меня… и сказал очень и очень серьезно:
– Только помни, о чем мы говорили, хорошо?! И извини, если что не так…
***
Дядя Илья погиб в Мурманске в 67 году. Мне было тогда десять лет. Подробности я узнал, когда вырос. Дядю Илью нашли голого на улице… Версия была, что его раздели какие-то бандиты. Но следов насилия на нем не было.
Но я-то знал, что произошло – не сдержался дядя Илья. Видно причина тому была. Не нашёл он братьев своих…
А я нашел, благодаря ему.
За это вечная ему память и великое моё спасибо.
*
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Семен Винокур. | Sveta_Savyhska - Дневник счастливой бабушки!! |
Лента друзей Sveta_Savyhska
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»