Сидим мы с моим другом Жаком, слушаю его рассказ. 

Жак не собирался никуда уезжать из Франции! Дитя Парижа, настоящий француз, хотя и еврей.  

Было у Жака и его жены Адели трое детей. Один из них, Лазар, вырос и уехал в Израиль служить в армии. Началась война, парня послали в Газу, и вот он позвонил, сообщил, что легко ранен, отдыхает в госпитале «Сорока». 

В доме началась паника, Адели заявила Жаку, - Езжай и без сына не возвращайся. 

Когда Жак приехал в аэропорт, выяснилось, что полеты в Израиль отменены.  Неизвестно на сколько.   

 «Я в кассу, - рассказывает мне Жак, - Я их умоляю, говорю, ребята, придумайте что-нибудь, может быть, чартеры какие-то есть, может быть через Иорданию?!

Вдруг слышу, - перебьешься. 

Вот он, передо мной стоит, этот француз, неужели это он сказал. 

– Это ты сказал? – спрашиваю.  

- Я, - отвечает. 

– Что значит, перебьешься? – спрашиваю. 

- Это значит, что подождешь.  

– Я к сыну лечу, – говорю. 

– Тем более, - отвечает. 

– Твой сын - убийца, - слышу женский голос. Оборачиваюсь, стоит женщина, француженка, рядом с ней араб.  

– Смерть убийцам, - произносит араб и скалится.  

И вдруг справа слышу, - чтобы тебе почувствовать так, как чувствуют матери убитых вами детей! И слева, тут же, - Всех бы вас взять, да сжечь!

Голова у меня кружится, знаю, раскручивается кампания против Израиля, но такое я слышу впервые. Вижу, идут навстречу два полицейских, я им кричу, - вы обязаны вмешаться, вот эти сволочи, только что пожелали смерти моему сыну! - Это правда? – они спрашивают. И те им отвечают, - да, правда, мы не отрицаем, мы желаем смерти его сыну, и всему этому народу. Потому что они убийцы! 

Ты представляешь, они это говорят в открытую! – рассказывает мне Жак. -  А полицейские разводят руками, - ничего не поделаешь, мы живем в демократической стране. 

Я оглядываюсь, - продолжает Жак, - я ничего не понимаю. И вдруг встречаюсь глазами с молодым парнем, сразу вижу, наш, еврей. Он отводит глаза, подхватывает под руку свою девушку и отходит. А за ним еще двое уходят. И я понимаю, они все слышали и не хотят вмешиваться. И такая меня злоба берет! Такая злоба!

И тогда я бегу к начальнику смены. Я врываюсь к нему в кабинет, меня никто не может остановить, кричу ему, -  сволочи у тебя работают! А он мне так спокойно отвечает, - я во многом с ними согласен. Моего сына я воспитываю французом. И тут я понимаю, что начальник этот – он тоже еврей. А он и не отказывается. Говорит, - и дочь моя замужем за алжирцем, хороший парень. И вообще, говорит, выйди из кабинета, и, как все, жди своего рейса. Если он будет, конечно.  

Не помню, как я вышел из кабинета, - рассказывает Жак, - я не мог говорить, веришь?! Слова не мог произнести. Я был унижен, убит, раздавлен. Я сел там, в углу, и первое, что вспомнил, это слова Амана. Я ведь с детства знал «мегилат Эстер»  наизусть. Я сразу вспомнил:  "Есть такой народ, который рассеян среди всех народов нашего царства». - Это о нас, - подумал я. - « Легко уничтожить их» - Легко уничтожить нас, - подумал я. «Потому что они разрознены.» - Ненавидят они друг друга, - добавил я про себя. И подумал, -  я ведь помнил это наизусть, с детства, но никогда не чувствовал, какая же это горькая правда!.. А тут вдруг мне дали это почувствовать, что это о нас, евреях! 

И я замолчал на все эти два дня. 

Два дня я ждал самолета. Домой не ехал, сказал Адели, что боюсь пропустить рейс. 

Я тогда многое обдумал за эти две ночи. О том, что мы не родные совсем, разрозненные, что Аману ничего не стоит нас переловить и передушить, никто за друг за друга не вступится… Было горько это осознавать… 

Но вдруг пришла мысль, это было в конце второй ночи, пришла мысль, которая перевернула меня. Я вдруг подумал: - А, что же я такое?! Чем я от них отличаюсь, от  евреев этих? И мне стало жутко. Я даже стал оглядываться, не видят ли меня. Потому что я добрался до сути. Я нашел в себе гада! Я вдруг почувствовал его так явно! Оказывается, он жил во мне все это время. Тот, кто хотел уничтожить евреев во мне, всех-всех, чтобы и духа их не было! Он жил во мне, этот Аман!.. Я вдруг понял, что нечего мне пенять на других. Я понял, я хуже их!

Я припомнил со всеми подробностями, как кричал на своего сына, когда тот решился ехать. Я кричал ему, - никуда ты не поедешь! Франция твоя страна! А он мне говорил, - Папа, пойми, евреи должны быть вместе. – Ты француз! – кричал я, - Зачем тебе этот Израиль! А он мне отвечал, - папа, нам не дадут просто так быть французами! Нас заставят быть евреями. Нас заставят быть вместе. 

Я его не слышал. Я от него отвернулся тогда. Я про себя назвал его предателем, представляешь, своего сына я назвал предателем?!.. Руки не подал, вышел в другую комнату. 

   Все это я вспомнил тогда, в аэропорту, сидя в углу, обливаясь потом от страха и от правды, которую открыл мне Аман. Я уже не ненавидел его, нет, я ненавидел себя. Спать не мог, ничего не слышал, не видел, чуть не пропустил свой самолет.  

   Когда прилетел в Израиль, дрожал, как заяц, потому что понял, что если что-то случиться с моим мальчиком, в этом буду виноват только я. Я приехал в госпиталь «Сорока» и вдруг оказалось, что сын мой ранен в грудь, и это не легкое ранение, как он нам сказал. 

   Я бежал к его палате, подгибались ноги, я повторял - Прости меня, сынок, прости!.. Но когда вошел, он первый протянул ко мне руки, такой бледный, исхудавший, мой любимый мальчик, и заплакал. Этот герой из «Гивати» , он как ребенок заплакал, и сказал мне, - как я теперь жить буду, папа?!.. – Да что ты говоришь, сынок, - я обнял его, а он говорит мне, - Алон меня вытащил, папа, а я его нет. 

Оказалось, что друг его, Алон, тащил его под пулями сто метров, и пока тащил, ему перебило ноги, а он тащил, а потом, уже перед самым концом, когда уже добрались, когда уже несколько метров оставалось, пуля попала ему в голову. Он так и положил голову свою в крови на голову моего Лазара. Так он закрывал его до последнего…

С тех пор прошло немало времени. 

Вся семья Жака здесь, в Израиле.  

Лазар своего первого сына назвал Алоном. 

Сам он изучает медицину, хочет стать хирургом. 

А его папа, Жак, изучает со мной каббалу. И знает, что без Амана нам никак нельзя. Без антисемитов нам с собой не справиться, нет. Такие уж мы народились. Они нас прессуют, объединяют, пробуждают в нас вопросы, которые не пробудились бы сами собой, спасибо им! Вопросы, - кто же мы такие? За что же нас так не любят? И что, все-таки, от нас требуют, ведь требуют же что-то? Что?! 

И Жак уже знает, что. Жить не для себя, а для других. В единстве, а не в раздоре. В любви, а не в ненависти. Самим так жить и другим помочь. Такая наша жизнь, и никуда от этого не убежишь. Да и если захочешь, не дадут.  

А недавно Жаку позвонил его родственник из Америки, начал рассказывать, что у них творится, сын в университет отказывается идти, оскорбляют, на кладбище могилу брата свастикой разрисовали, в его машине, прямо перед домом стекла разбили, вот, что Трамп наделал… 

А Жак ему говорит: - Помнишь, Марсель, что в «Мегилат Эстер» написано? Разобщены они, евреи, - сказал Аман. - Одни за лейбористов, другие за республиканцев, их сейчас можно голыми руками взять. Ты слышишь меня, Марсель? 

Марсель его не услышал, бросил трубку, а зря. 

К Единству нас гонят, всех-всех. И везде, даже в Америке. Мы с Жаком это понимаем, хорошо бы, чтобы и Марсель понял.

---

---

---

https://www.facebook.com/semen.vinokur.1/posts/2651145761592410