А жизнь как после стирки - наизнанку,
наружу детством: драки, раны, йод,
и мама отвратительную манку
который день на завтрак подает.
Тимуровский отряд, рогатки, прятки,
и невдомек, пока считал до ста,
что время отыграло на трехрядке,
что сорок лет слетело, как с куста.
Мой дом, моя мифическая крепость,
избушка на ходуле костяной,
куда теперь нести свою нелепость,
приправленную легкой сединой?
Вот мама наклонилася над книжкой,
на час отгородясь от бытия.
Как девочка - вмещается под мышкой,
сутулая, хорошая моя...
Кого просить, чтобы подольше с нею?
Какого вызвать мудрого врача?
Прижмись ко мне, прижмись ко мне сильнее,
кудряшками своими щекоча.
Напой мне, мама, детства острый запах,
а я тебе тихонько подпою.
Как будто услыхав, на задних лапах
ретривер наш запрыгает в раю.
Мой добрый Бог, подай нам на удачу,
я раб твой - то изгой, то фаворит,
прости, что, словно маленькая, плачу.
"Ну, полно, полно!" - мама говорит
и, вопреки законам, спозаранку
в мой взрослый мир, в мой каменный альков
приносит восхитительную манку,
горячую, с вареньем, без комков.
Пойдем, я покажу тебе места
на самом дне житейского колодца,
где каждый вечер - с чистого листа,
на случай, если утро не начнется,
где боль уходит на ночь только в стих,
где каждый слог поэтому неистов,
где солнце смертоносно для своих,
но воплощает радость для туристов,
где полной тишины на полчаса
навряд дождешься, терпелив и кроток,
где режут слух густые голоса
прокуренных насквозь восточных теток,
где, веря, что останутся в раю,
спешат занять места в воротах рая,
как те, что проживают жизнь свою,
молитвенником книги заменяя,
где, выбрав подешевле из отрав,
я, нетрезва, разнузданно-игрива,
как девка, стыд и совесть потеряв,
вползаю на колени Тель-Авива,
где умирать умеют налегке,
нарочно не зализывая раны,
где, думая на русском языке,
я так устала жить на иностранном,
где по ночам бормочет на луну
какой-то полоумный местный тесла...
Пойдем, я покажу тебе страну,
в которой, вопреки всему, воскресла.
2011
Отхлебни поутру неразбавленный солнечный яд
и поди уясни, это шутка господняя, рок ли -
мудрецы говорят, этот край исторически свят,
а земля изнутри отзывается шепотом: проклят.
«Уходить, убегать, убираться отсюда скорей», -
так, наверное, позже напишут в Новейшем завете.
Но ключи от закрытых снаружи волшебных дверей
не дают несмышленым подросткам и маленьким детям.
И плетешься - ну, чем не верблюд: и на шее петля,
и горбат, и навьючен поклажей, и зол, и неловок;
проникает без спроса в тебя эта горе-земля
сквозь протертые дыры в подошвах избитых кроссовок.
Здесь весьма гармонично уродство в сгущенной красе
и в сгущенном уродстве краса неизменна издревле,
здесь, состарясь, уже никуда не идет Моисей,
и пустынный туман над горами песчаными дремлет.
Всё ясней ощущаешь конечность отпущенных дней,
всё бессмысленней поиски карты в пути бестолковом
и смешнее печаль. И попытка сбежать не верней,
чем попытка найти себя между молчаньем и словом.
2012
Когда дорога ляжет на восток
и ты, из глины вынутый росток,
на порванных корнях пойдешь скитаться,
бессонное отчаянье молчать,
то на лице проявится печать
безумного, больного, святотатца.
Ну, а пока, судьбою бережен,
ты слышишь ли волшебный этот звон,
как будто с облаков роняют блюдца?
Ты видишь ли за блеском амальгам,
как ласково, тепло к твоим ногам
любовь с печалью близнецами жмутся?
Что знаешь ты о старости, дитя,
сейчас, главу безумно очертя,
со смертью второпях играя в прятки?
Беги, беги, пока не чуешь ты,
как скоро время ленту пустоты
вплетет в твои редеющие прядки,
небрежно отсчитает горстку лет,
с усмешкой в руку вложит пистолет
и разведет тебя и безнадежье
на несколько коротеньких шагов.
Печаль одна свернет на Дизенгоф,
любовь сама уйдет на побережье.
Замкнется жизнь, рисуя новый круг,
что было странно - прояснится вдруг,
и твой двойник с душою святотатца
шагнет на путь, лежащий на восток,
а ты, из глины вынутый росток,
на порванных корнях уйдешь скитаться.
обещающе благословен,
потихоньку толкая осколок
по туннелю расширенных вен,
новый день. Как водитель трамвая,
он загадочен, малоречив.
Внутрь солнце густое вливает,
через веки тепло просочив.
Равномерно кудрявых детишек
на горячем песке раскидав,
сбросил август надежды излишек,
словно старую кожу удав.
Не стесняется - голый, но бойкий,
попрошайкою трется у ног.
Чья-то старая мать на помойке
копошится: спаси ее Бог...
Люди пьют и не могут напиться -
закипает к полудню вода.
Золотистые счастья крупицы
просыпаются сквозь невода,
воздух, будто спрессованый, плотен.
Из окна окликает Магритт:
«Чуешь запах горящих полотен?
Посмотри - под ногами горит!»
И вздымается море тюремным
тихим гласом, на фене бурля:
как же быть мне теперь Средиземным,
если завтра исчезнет земля?!
МАМА
Там, где память устала и в гости не ждет человека,
там, где воздух замешан на запахе скошенных трав,
я ищу свое детство вне рамок контекста и века,
аналитику текста судьбы беспардонно поправ.
Там родительский дом, и балкон, и фонарные пятна
желтизной опадают на двор, где гудит ребятня,
там структура простых предложений легка и понятна.
Незатейливый синтаксис прошлого странно храня,
там пространству потворствует время. Там я, черноброва,
черноглаза, чумаза, чрезмерна, смешна и боса,
под балконом кричу свое самое первое слово,
попадая - минуя балкон - прямиком в небеса.
Я пойду туда снова, к подножию первого храма,
и опять, заглушив на мгновение уличный гам,
словно тысячу лет не прошло, полнозвучное «Ма-ма!»
прокричу, прохриплю, прошепчу, промолчу по слогам…
И мелькнет постаревшая мама в проеме оконном,
посылая обратный сигнал за земной окоем:
там мой голос живет, как и прежде, под синим балконом
на фонемы рассыпав бесхозное детство мое.
II
А жизнь как после стирки - наизнанку,
наружу детством: драки, раны, йод,
и мама отвратительную манку
который день на завтрак подает.
Тимуровский отряд, рогатки, прятки,
и невдомек, пока считал до ста,
что время отыграло на трехрядке,
что сорок лет слетело, как с куста.
Мой дом, моя мифическая крепость,
избушка на ходуле костяной,
куда теперь нести свою нелепость,
приправленную легкой сединой?
Вот мама наклонилася над книжкой,
на час отгородясь от бытия.
Как девочка - вмещается под мышкой,
сутулая, хорошая моя...
Кого просить, чтобы подольше с нею?
Какого вызвать мудрого врача?
Прижмись ко мне, прижмись ко мне сильнее,
кудряшками своими щекоча.
Напой мне, мама, детства острый запах,
а я тебе тихонько подпою.
Как будто услыхав, на задних лапах
ретривер наш запрыгает в раю.
Мой добрый Бог, подай нам на удачу,
я раб твой - то изгой, то фаворит,
прости, что, словно маленькая, плачу.
"Ну, полно, полно!" - мама говорит
и, вопреки законам, спозаранку
в мой взрослый мир, в мой каменный альков
приносит восхитительную манку,
горячую, с вареньем, без комков.
III
Зима оплетает узорным шитьем.
В безвременье бело-березовом
в обнимку на саночках едем втроем,
и колет в носу от мороза нам.
Ты видишь, как дети твои проросли,
к тебе черенками привитые?
Вот так и живём: не касаясь земли,
твоей проплывая орбитою.
Продрогшая, жизнь поджимает края.
Заполнена болью и ласкою,
тебя, замыкая кольцо бытия,
везу в инвалидной коляске я.
Как быстро по жизни ведёт борозда,
покорна ее скоротечности.
Как страшно тебя отдавать навсегда
чужой неизведанной вечности...
Проститься б, но стынет прощанье внутри
словами ненужными, лишними,
мы рядом, не бойся, назад не смотри:
неспешно, шагами неслышными
втроем за тобою идем без сапог
по лестнице в небо Иакова,
где «мама» звучит, как всесильное «Бог» -
на всех языках одинаково.
Юлия Драбкина:
Разделив аргументы на "против" и "за":
за дорогу и против разлуки,
я иду и смотрю, но боятся глаза
и не видят, что делают руки.
Мне дорога всегда по нутру, по плечу –
слышу зов пионерского горна,
а усталые ноги кричат - "не хочу",
но за мною бегут беспризорно.
Не желая одной оставаться, душа
закатала штаны до колена
и, босая, осенней листвою шурша,
налегке колесит по вселенной.
Видно, где-то внутри непонятный Никто
иностранцем сидит, иноверцем,
то достанет наган, то возьмет долото,
то ударит, то выстрелит в сердце.
Хладнокровный убийца и шпаголовец,
отвечаю ему из двустволки.
Я плохой человек: не жалею овец,
лишь бы были накормлены волки...
И иду по земле, под землей, над землей –
по каемке небесного блюдца,
осмелевшие ласточки мертвой петлей
надо мной (или вороны?) вьются.
Только там далеко, говорю, далеко,
голубое, опять голубое,
словно кто-то втянул в золотое ушко
бесконечную нитку прибоя.
Но стежками холодной чужой бирюзы
не заштопать сердечные раны,
и ломается враг мой, мой русский язык,
и не хочет учить иностранный.