[530x421]

 

По руке ползет жучок — столько ног! 
А еще — два усика и глаза, как бусинки.
Но больше он не захотел — улетел.

 

Алла Айзеншарф, известная поэтесса, автор десяти сборников стихов, вышедших из-под ее пера, член Союза писателей Израиля, выпускница Литературного института Союза писателей СССР.

В 1941 году она, шестилетняя малышка, оказалась в оккупации на Украине в городе Немирове. Замучены фашистами ее родители. Аллу с сестрой Мэри прятали, рискуя своими жизнями простые люди – украинцы, русские... И в свои шесть лет, глядя на зверства фашистов, на все, что творилось вокруг, она начала писать свои первые, пусть еще детские, стихи.
Маленькая девочка, она видела мир своими детскими глазами, и рассказала нам о нем сегодня.

Холокост. Это газовые камеры. Это костры, где поджигаются поленницы, сложенные из стариков и детей. Это стихи маленькой девочки Аллы.

НАПИСАНО В ГЕТТО
(с комментариями-воспоминаниями)
«Светлой памяти моих родителей Айзеншарф Ноя Осиповича, Татьяны Самойловны и сестрички Мэрочки»
Нас поставили к перилам моста (через Буг), целились, стреляли...
* * *
Кошка бездомная плачет, но кто ее слышит?
А в теплых норах совсем иначе живут мыши.
И ветер под крышу зарылся и спит на соломе. 
Он дома.
И я дом вспоминаю, и так хочу чаю.
И чтоб дождь кончился скоро:
холодно под забором. 
Мешок натянула на плечи, а он мокрый,
и только начался вечер. 
Я, наверно, умру под утро. 
Я думала, умирать трудно.
На ночь сараи запирали, собак спускали с цепи, и если шел дождь, надо было стащить с чьего-то забора сухую тряпку или мешок. Но получалось не всегда.
* * *
Ну, сколько можно в этих лопухах!
А нас искают немцы и собаки.
И страшно. Он большой, как небо, страх. 
И писать хочется и громко-громко плакать.
Когда дядя Митя узнавал, что будет облава, он находил нас в городе и незаметно приводил на пустырь. Там, в приготовленной яме, он заваливал нас лопухами. Через густой, высокий репейник пустыря не хотели продираться даже овчарки. И мы лежали с утра до вечера без воды. Иногда слышали лай, крики людей.
* * *
Немцы кричат во дворе 
и ломают зачем-то забор и кусты. 
А мама звезду на рукав 
пришивает зачем-то. Не для красоты. 
Потом узелок отрывает зубами и долго жует. 
И молчит мама. 
Как только немцы пришли в город, они стали занимать лучшие дома на главной улице. Я никак не могла понять, почему родители не противятся разбою, почему во дворе все падает, а они молчат.
* * *
Я, наверно, Гитлера убью.
Вот глаза закрою, бах и — выстрелю.
Только я потом уже не вырасту
и себя уже не полюблю.
Нет, я дверь закрою на замок,
чтоб он выйти никуда не мог.
А в окошко буду строить рожи:
на, смотри, какой ты нехороший.
Много вариантов мести придумывали мы для злодея. Этот показался мне самым подходящим.
* * *
Если б я была его собакой,
Я бы немцу руки искусала, 
а потом бы спряталась в овраге 
и смеялась, и бока лизала.
Немец пришел с большой собакой. Она оглядывалась на нас и махала хвостом. Он больно дернул ее, собака взвизгнула. 
* * *
Так комары искусали, — 
нет уже сил терпеть. 
Ничего не хочу хотеть, 
только, чтоб про меня не знали. 
Лежу в камышах, распухшая, 
не могу разлепить глаза. 
И кашлять нельзя-нельзя:
немцы услушают.
Рядом они где-то
идут с винтовками в гетто.
Лягушонок смеется, глупый,
плачет кузнечик.
А мне уже плакать нечем.
и очень болят губы.
Чаще всего мы прятались в камышах у речки. Но комаров столько, что отбиваться не было сил, и на дорогу выйти нельзя. Звон, звон в ушах.
* * *
Немцы идут близко,
столько сапог.
И лягушонки брызгают
у них из-под ног.
А один, ну как человечек,
маленький дурачок,
сам скачет немцу навстречу:
прыг-скок, прыг-скок.
Затаили дыхание. Совсем рядом один за другим шли немцы. Огромные сапоги, страшные. 
Тропинка вела в гетто.
* * *
У коровы теплые бока. 
Мы совсем забыли про рога. 
А она вздыхала и сопела, 
может, в дети взять нас захотела. 
А проснулись, крик такой и лай. 
Ну, конечно, он чужой — сарай. 
Мы еще за домом там стояли, 
может, позовут. Но нас не звали. 
Я не плачу, нам нельзя такого.
Стемнело. Мы забрались в чей-то сарай до того, как его закрыли. Корова лежала на соломе и позволяла прижиматься к теплому боку. От нее пахло молоком.
* * *
Тетя Поля нам сказала:
— Ты с сегодня будешь Галя. 
Ты — не Мэри, а Маруся. 
Может, вас и не убьют. — 
Мы молчим, а тетя Поля 
в свой платок зеленый плачет 
и уходит, потому что 
тетю Полю дома ждут. 
А какая-то ворона прицепилась, 
скачет, скачет:
— Как теперь тебя зовут?
Тетя Поля надела на нас белые украинские косыночки и сказала, чтобы мы запомнили наши новые имена, а иначе — убьют.
* * *
Нелли танцует с немцем.
Музыка так играет,
платье летает, 
туда и сюда летает, —
аж попку видно.
А ей не стыдно.
Смеется.
Нисиловские — наши соседи. Он с папой работал на одном заводе, в шахматы играли, праздники отмечали семьями. Я у него на закорках выросла. А когда мы с Мэрочкой остались одни на улице, искал, чтобы убить. Девушка Нелли — сестра его жены — с немцами водилась.
Нам иногда выносили поесть. Oдна женщина позвала во двор, а сaма — в калитку. Мы похватали из миски и убежали, и залегли в канаве напротив. Она немца привела. А после войны объясняла: «Не могла смотреть, как они мучаются, так нехай уж сразу...».
* * *
Гром пошел и дождь пошел, 
а под крышей хорошо.
Здесь на сене пахнет летом, 
только мамы с нами нету. 
Мыши есть. Они не страшные, 
друг у друга что-то спрашивают. 
Мыши: мама, папа, дети, —
хорошо им жить на свете.
Жители села Грабовцы, что рядом с концлагерем, прятали нас по очереди, даже подкармливали. На сене под крышей сарая с нами жили мыши, они были любопытные, по лицу бегали. Очень страшно и бездомно было по вечерам.
* * *
Мы такое место знаем, 
никого там не бывает. 
Там в разваленном сарае 
кошка рыжая живет. 
Мы хотели с ней дружиться, 
только нас она боится, 
а кота чужого черного — 
совсем наоборот. 
Все равно мы ей даем, 
если что-нибудь найдем.
Много было бродячих, несчастных животных, и мы делились с ними, чем могли.
* * *
Нашли большой огурец, 
на палочку посадили, 
нарочно глаза закрыли 
и хрумкаем понемножку:
хлеб, вареничек, холодец, 
хлеб, вареничек, холодец, 
и булочка на дорожку.
Это у нас было что-то вроде игры: найдем брошенный кусок, по крошечке откусываем и представляем…
* * *
У дяди Мити нечего курить, 
и мы ему окурки собираем. 
Сегодня есть, а завтра я не знаю, 
а может, дождь или не будем жить?
В нашем домике на окраине жили Ореховские: сапожник Митька, его жена Полина и четверо всегда голодных мальчишек. Но они не выдавали нас, «жиденят», хотя за это немцы платили местным детям. А мы собирали для дяди Мити окурки и очень заботились, чтобы их хватало.
* * *
Никому ничего не видно,
потому что яма.
Здесь тетя Маня варит повидло
до ночи самой.
Потом долго дует на ложку:
— На, слизывай понемножку.
За огородом, в какой-то огромной яме женщина варила повидло. Мы очень долго сидели на краю и ждали — может быть, даст немножко.
* * *
Повезли на подводе нашего дядю Иосифа. 
И еще там разные люди набросаны. 
Разные люди. До кладбища близко. 
Скоро их всех не будет. 
Немцы сидят с двух сторон, ногами
болтают и все про себя знают.
А Мэрочка мне руками рот залепила, 
чтобы не слышно было.
А я и не знала, что я тогда кричала
из лопухов душных,
и почему не хотела закрыть уши.
Дядю Иосифа — маминого брата — и еще стариков везли на кладбище. Лошади шли медленно, и мы с пустыря рассмотрели и лица людей, и их обреченные позы.
* * *
Мне снился папа. Он еще живой, 
и так мы громко весело смеялись, 
и по зеленой травке шли домой. 
Мы шли домой и за руки держались. 
И мама нам махала из окна, 
и бабушка в окне была видна.
Этот сон в точности до деталей повторялся много раз, много лет.
* * *
Срывают цветы, и они умирают. 
Зачем же цветы срывать? 
Стреляют в людей, и они упадают, 
и так остаются лежать. 
И мне дядя Митя на ухо сказал:
— Тебе еще думать про это нельзя. 
Вот вырастешь, станешь
большая и умная. 
А я не нарочно, я нечаянно думаю.
Что такое смерть? Почему один человек убивает другого? Ответа не было, но и не думать об этом я не могла.
* * *
Ее раскачивало ветром, 
и вбок свисала голова. 
И я не знаю, как про это 
сказать слова.
Я убежать, бежать хотела, 
А все равно она — висела. 
И так скрипели скрипом ветки, 
И было холодно от ветра.
Первый раз я увидела повешенную. 
* * *
В лопухи завернутый лежал 
целый хлеб, опухший от дождя.
Целый хлеб! Его, мы ели, ели,
ели — ели, — больше не хотели.
Мы потом увидели, потом
мертвую с раскрытым настежь ртом.
Два дня шел дождь. Мы очень изголодались. Вначале увидели хлеб, а уже когда насытились и отошли на несколько шагов, увидели женщину. Мертвую, красивую.
* * *
В доме не было дверей, 
в доме не было людей,
крыши не было на нем, — 
это был убитый дом, 
с белой чашкой на полу, 
с синим бантиком в углу. 
Только птицы во все стороны 
вылетали в дыры черные.
Больше мы не заходили:
раньше в доме люди жили, 
а теперь, сама не знаю, — 
или ветер так вздыхает, 
или (нам сказал слепой), 
это плачет домовой.
Этот разбитый дом на пригорке обходили даже взрослые.
* * *
Листья — в клочья! Тучи — в клочья! 
Что-то будет этой ночью. 
Ветер пыль закручивает, 
Страх меня замучивает.
* * *
У рыжей кошки пять слепых котят. 
Они толкаются и кушать все хотят. 
И кошка подставляет им живот:
«Ну, нате, вот»
И хвостики вылизывает грязные,
и сказки им рассказывает разные.
И я смотрю на них до ночи самой
и спать ложусь возле кошачьей мамы.
Мы подкармливали, чем могли бездомную кошку, и она позволяла смотреть на ее котят.
* * *
В бочке теплая вода, — 
лягушонки — кто куда. 
Сверху теплая вода, 
а внутри наоборот:
сразу холодно в живот. 
Я б еще не вылезала, 
только Мэрочка сказала:
— Все, давай скорей уйдем, 
а обсушимся потом. — 
Обсыхаем в лопухах.
Когда дождевая вода в бочке прогревалась, мы туда залезали. Но после такого купания было острое чувство голода.
* * *
Мы нашли в конце дорожки 
куклу рыжую без ножки, 
целый мячик и тетрадь. 
А куда нам это взять? 
Под ступеньку все сложили, 
чем попало призакрыли и ушли. 
И не оглядывались. 
У меня аж слезы скатывались.
Нам иногда попадались «ценные» вещи. Но где их хранить?
* * *
Я собираю листики в пучок, 
Потом сплетаю из пучков венок. 
А цветы совсем я не срываю, 
я долго им в глаза заглядываю. 
А если долго им в глаза смотреть, 
Я начинаю над землей лететь.
Несколько раз я испытывала это. И только с цветами.
* * *
В дом стреляли, а потом
это был уже не дом.
Стал он весь — огонь и дым,
небо пыхкало над ним.
И осталась на калитке
обгорелая улитка.
А когда совсем стемнело,
что-то там еще горело.
Но людей кругом не стало,
только тени пробегали.
Дом горел так быстро, что казалось — это все страшная сказка.
* * *
Вечером люди ушли домой, 
даже не видно немцев.
Небо счернело над головой,
и каждый сарай чужой-чужой. 
Куда деться?
Так я к папе на руки хочу! 
Но я не плачу и не кричу.
Если б тогда нас вместе убили, 
Мы бы вместе были.
Очень страшно и бездомно было по вечерам.
* * *
Сливы падают и груши, 
сколько хочешь, можно кушать, 
а потом еще в мешок. 
Это очень хорошо. 
Только пчелы нас унюхали, 
все лицо теперь расплюханное.
Опухшее лицо я опускала в бочку с водой. Больше никогда не отмахиваюсь от пчел.
* * *
Пыль остыла на дороге, 
холодит босые ноги, 
а трава еще мокрей, 
сразу холодно на ней. 
Нам добраться бы скорей 
до сушарни надо, 
там земля вокруг теплей, 
и вкусно пахнет садом. 
А потом еще чуть-чуть, 
и — под липу. И уснуть. 
Там у нас лежит мешок, 
в нем трава сухая 
и хлеба толстенький кусок, 
обгрызанный с края.
Сушарня — место, где вялили фрукты. Над ямой с тлеющими дровами, прокладывали веточки, на них рассыпали сливы. Земля вокруг ямы хорошо прогревалась.
* * *
Может быть, он вырвался от кошки, 
но мышонок был живой немножко. 
Так он тихо, бедненький, пищал, 
и дышал, дышал, дышал, дышал. 
В лопушок его я закрутила, 
целый день его с собой носила. 
И попить дала ему, и крошки, 
и мышонок побыстрел немножко. 
И не стала я его держать, — 
если хочешь, можешь убежать. 
Только никуда он не бежал, 
ел и умывался, и дышал.
* * *
Мы в бумажки от конфет
камешки закрутим.
Это есть, другого — нет.
Подходите, люди
муравьиные,
пчелиные — 
разные.
Вам кисленькие синие? 
Вам сладенькие красные?..—
Нам бумажки — наслажденье. 
Мы играем в день рожденья. 
А если немец подойдет...
Среди мусора мы нашли много красивых бумажек от конфет. Устроили на пне «праздник».
* * *
Совсем дурные немцы эти стали:
стреляют в небо, как в людей стреляли. 
А если пуля долетит до солнца, 
и весь огонь из солнышка прольется? 
И станет днем темно-темно, как ночью, 
И даже птичка цвиркать не захочет?
Небо представлялось мне хрупким куполом, под которым все: звезды, луна, тучи, солнце. И это — неприкосновенно.
* * *
Закричал нам дядя Митя:
«Здесь облава! Ну, бегите!»
А куда уже бежать?
Что, за печку, под кровать?
Есть в заборе дырка,
мы туда и ныркнем.
Полежим под лопухами,
а стемнеет — выйдем сами.
* * *
Я об ножку ножку грею. 
Я сама себя жалею. 
А когда себя жалею, 
еще больше холодею.
После ночного инея земля отогревалась только к полудню. А обуви не было.
* * *
Я в белой ванне купаться хочу,
потом молоко пить из белой чашки,
потом в белой пушистой рубашке —
к папиному плечу.
Столько сразу хочу.
А тут в сарае во все щелки
ветер просовывает иголки.
* * *
Очень жалко, очень жалко, 
мы в кустах нашли скакалку. 
Только мне не скачется, 
а смотрится и плачется.
Я ослабела так, что и ходить уже не могла. Скакалку с красными ручками Мэрочка повесила на ветку и ушла искать, что-нибудь поесть. Я лежала на земле под кустом и плакала. Очень хотелось попрыгать.
* * *
Не ходят уже мои ножки. 
Никак не подняться мне. 
И Мэрочка на спине 
таскает меня осторожно. 
Идет — идет и качается, 
пока день не кончается.
Когда я совсем ослабела от голода. Мэрочка носила меня на спине, не оставила, как ей советовали.
* * *
Почему мы в клетке 
здесь сидим в колючей? 
Почему нас немцы, 
как хотят, замучивают? 
А другие девочки на широких улицах 
бегают, смеются, с мамами целуются. 
Я спрошу у главного, 
кто всех главней на свете:
«Разве это правильно?» 
Что он мне ответит?
Из лагерного двора, высоко огороженного колючей проволокой, была видна улица со всей ее обычной жизнью.
* * *

На луже бабочка лежала. 
Лежала вся и не дышала. 
Я под нее ладошку сунула 
и подняла, в лицо подула, 
рукой махала.

Я хотела,
чтоб улетела.
А немец, он в тени сидел, 
смотрел сюда, смотрел-смотрел, 
И подошел, и сел на корточки. 

И он не страшный был нисколечко

 

http://www.oneoflady.com/2013/03/blog-post_6726.html