Это цитата сообщения Kar_Tanesi Оригинальное сообщение

Девство как стержень женственности.

http://www.pravmir.ru/devstvo-kak-sterzhen-zhenstvennosti/ <...> Нечто подобное наблюдается и в нашем отношении к Божией Матери, когда почитаем Ее и олицетворяемые Ею добродетели, но как-то в отрыве от естественной почвы, в каком-то изолированном варианте, сводя, например, в своем сознании подвиг девства к монашеству, целомудрия – к воздержанию от интимной близости, кротости – к безропотности, послушания – к безоговорочному (а еще лучше – бездумному) повиновению. Не то, чтобы девство не имело отношения к монашеству или целомудрие не сочеталось с воздержанием, а послушание с повиновением. Речь о том, что целое не сводится к какой-либо из своих, пусть даже очень важных, частей. Выделение части и представление ее в качестве целого, собственно, и есть ересь, к слову сказать. Девство несводимо к девственности, как и целомудрие – к воздержанию. Целомудрие, скорей, характеризуется умеренностью (более трудноосуществимой добродетелью, чем воздержание), что никак, опять же, не сводится к минимализму, но, в зависимости от конкретной ситуации, от требуемой меры, может выразиться и в супружеской близости, превышающей собственные потребности. Девство, в отличие от девственности, не есть что-то преходящее в зависимости от сексуального опыта. Простейший пример: прп. Мария Египетская – девственница? Глупый вопрос, согласен. Спросим иначе: причастна ли прп. Мария добродетели девства? Вопрос тоже на грани глупости, поскольку не менее риторичен, чем предыдущий. Девственность как гинекологический факт может быть у чуждой добродетели девства и, наоборот, покаянием девство восстанавливается и в такой душе, которая девства не знала уже задолго до физиологической «утраты невинности». Об этом у Отцов сказано достаточно много, но на фоне количественно преобладающей похвалы девству в контексте монашеского образа жизни их слова о сущности этой добродетели как бы теряются. «…Дарование девства, – говорит свт. Василий Великий, – заключается не в одном только воздержании от деторождения, но вся жизнь и быт и нрав должны быть девственны, во всяком занятии безбрачного показывая нерастленность. Можно и словом соблудить, и оком прелюбодействовать, и слухом оскверниться, и в сердце принять нечистоту, и неумеренностью в пище и питии преступить пределы целомудрия». Прп. Макарий Египетский: «…Если ты видимо соблюдаешь тело свое от растления и блуда, внутренно же ты любодействовал и творил блуд в помыслах своих, то прелюбодей ты пред Богом, и не принесет тебе пользы девственное тело твое». И «сколько девство предпочтительнее супружества, столько непорочный брак предпочтительнее сомнительного девства» (свт. Григорий Богослов). Было бы, думаю, опрометчиво считать, что девство и брак несовместимы. Нет, я не о случаях, когда супруги живут «как брат и сестра». Конечно, девство как монашество или уединенная (ради Христа) жизнь в миру и семейная жизнь – это два разных поприща. Но девство – это не только путь, на который следует вступать не иначе как по особому призванию, это еще и добродетель, которая не становится человеку чуждой при вступлении в брак. Опять же, речь не о воздержании от супружеской близости в посты и, тем более, не о гнушении брачной жизнью. Девство это не что-то извлекаемое из сундука в определенные периоды и затем упаковываемое обратно. Девство – добродетель, которая сохраняет свою значимость в браке как ориентир и мерило целомудрия, сущность которого в цельном мудровании, здравом видении реальности, ее целостном осмыслении, а также адекватной этому мировоззрению расстановке приоритетов. <...> Казалось бы, к чему это воспоминание, ведь речь о добродетели девства в контексте семейной жизни? А к тому, что пример этой монахини (на момент нашей встречи она уже была пострижена в рясофор) мне показал, как органично могут сочетаться девство и женственность. И не в том дело, что пол ярче светит, когда его энергия сдерживается и сублимируется (в изначальном, не фрейдистском смысле этого слова, то есть, возводится ввысь). Это бывает нередко, но совсем необязательно. Дело в другом: личность раскрывается в добродетели. Но человек сотворен отнюдь не гермафродитом. Для личностного раскрытия важно, чтобы человек раскрывался в добродетели адекватно своему полу. Но, казалось бы, тут все наоборот: ладно еще, когда мужчина в монастырь уходит, но женщина, вся природа которой ориентирована на родовую деятельность?.. Какая тут может быть женственность при отречении от естественного женского предназначения? Может. Потому что есть характерные (хотя и не исключительные) добродетели мужские, есть женские. Но есть такая добродетель, которая и к половой идентичности имеет непосредственное отношение, и в то же время значима в одинаковой степени для обоих полов. Это – девство: добродетель, не отрывающая человека от стихии пола, а возвышающая над ней, делая его не управляемым, а управляющим ею, не бесполым, а целомудренным (в вышеупомянутом смысле). Мужественность (не мужество, как добродетель общая всем людям, независимо от пола, хотя и наиболее ожидаемая со стороны мужчин, а именно мужественность) и женственность – это ипостаси человечности. Мужчины по-мужски, женщины по-женски осуществляют свою человечность. И наоборот, человечность обусловливает мужественность и женственность, оберегая их от власти животного начала, которое превращает мужчин и женщин в самцов и самок, мужественность низводя в мужланство, женственность – в бабство. Девство, как это ни парадоксально – скрепа человечности и пола в личности. Однако девство – оплот в первую очередь женственности. Выше было сказано, что Божия Матерь женщинам – и обличение, и оправдание. Обличение, поскольку олицетворяет собой истинное, нерастленное грехом (словно и в самом деле первородный грех Ее не коснулся), первозданное женское начало – ту самую Помощницу, которая не состоялась в нашей праматери. Матерь Божия – обличение «Евиного» начала в женщинах: властолюбия открытого или манипулятивного; пренебрежения своим женским призванием, женским достоинством в стремлении «сравняться» с мужчинами (феминизм рождается не от избытка чувства человеческого достоинства, а от недостатка чувства женского достоинства, а значит, и человеческого: надо очень не уважать себя и свой род, чтобы начать мимикрировать под другой); лукавого прибеднения своей слабостью, якобы извиняющей любые падения, любую порочность. И, наконец, Пречистая Дева – обличение отречения от таких ценностей как девство и материнство – отречения, ставшего бичом современности, когда быть девственницей в совершеннолетнем возрасте считается постыдным, а хранить себя от блудных помыслов и, тем более, отношений, отказываться от сомнительных удовольствий, заботиться о своем душевном и телесном здоровье в перспективе материнства – делом глупым и всяческого презрения достойным. Конечно, и мужчинам Она тоже обличение (ведь перечисленные пороки не являются исключительно женскими, а в «бабстве» мужчины последнее время уверенно лидируют), но женщинам – иначе, будучи одной из них. «Увы мне, окаянная душе, что уподобилася еси первей Еве?» – оплакивает свою душу прп. Андрей Критский в своем Великом покаянном каноне. «Первой Еве» – нашей праматери – в церковном сознании противопоставляется «новая Ева» – Пресвятая Богородица, подобно тому, как «новый Адам» – Христос – противопоставляется «ветхому Адаму». Через первую деву, отдавшую предпочтение своим аналитическим способностям перед доверием Богу и мужу, сообщившему ей Божию заповедь, в мир вошла смерть (сначала души, отлучившей себя от Бога, затем и тела, со временем покидаемого душой), а через Деву Марию – спасение от смерти. Первая находилась в неповрежденном грехом состоянии, в благодати Духа Святого, но пала, пойдя на поводу у своей самости; вторая же, как и все человечество, будучи под первородным грехом, оказала послушание воле Божией и стала «Непроходимыми Вратами», которыми в мир вошла Жизнь и попрала смерть, вошедшую через нашу праматерь. «Радуйся, слез Евиных избавление!» Да, Она – обличение, но Она же – и оправдание, и утешение, и обновление, и восстановление женского достоинства. Она – одна из них, и с того самого момента, когда в ответ на благовестие Архангела Гавриила девочка-подросток ответила: «Се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк. 1; 38), всё, что мы (все – и мужчины, и женщины) позволяем себе в адрес прекрасной половины человечества – все это адресуется Ей. Оказываем ли мы почтение женскому достоинству (мужчины – заботясь о женщине, уделяя внимание, поддерживая, защищая и т.д.; женщины – соблюдая свое человеческое достоинство, не роняя его ни при каких обстоятельствах, требуя к себе уважения, но самое главное, заслуживая его своим образом мыслей и чувств, своими поступками), пренебрегаем ли мы им (мужчины – потребительски относясь к женщине, превращая ее в кухарку, служанку и наложницу, презирая женщину как таковую за ее слабость, зависимость, за, скажем так, особенности женской психологии, унижая ее достоинство, самоутверждаясь за ее счет; женщины – позволяя обращаться с собою по-скотски, давая своим нравом повод считать не только себя, но и всех вообще женщин даже не кем-то, а чем-то неполноценным, порочным и т.п.) – все это адресуется Матери Божией как одной из них. Она – Прекрасная Дама для рыцарей всех времен, защищающих Ее достоинство в лице нуждающихся в заступничестве «неидеальных» женщин. Как там у Гете?.. «Лишь тот вниманья женщин стоит, кто рад стоять за них горой»? Очень хорошо сказано. И когда женщина одаривает своим вниманием мужчину, который «не готов», она не только лично себя унижает. Она женщину в себе унижает. Поддерживая, например, отношения с мужчиной, который ее «использует», она в первую очередь потворствует в себе «Евиному» началу, тому самому, что с одной стороны побудило нашу праматерь пренебречь любовью и доверием Бога (Который и после измены прародителей пытался, не нарушая их свободной воли, помочь им покаяться и восстановить ими же попранное человеческое достоинство), а с другой – пойти на поводу презирающего ее «человекоубийцы искони» (Ин. 8; 44), поддаться его манипуляциям и, склонив к нарушению заповеди своего мужа, обречь на бедствия своих детей – все человечество, которое с тех пор «в беззакониях зачинается и во грехах рождается» (Пс. 50; 7) и, в лучшем случае, в лице некоторых, «многими скорбями» (Деян. 14; 22) возвращается в объятия Отча. Матерь Божия, «Честнейшая Херувим и славнейшая без сравнения Серафим», т.е., почитаемая превыше всех Ангелов, «Взбранная Воевода» их – Она честь и оправдание женщины, образ, задающий тон представлениям о женском достоинстве. Дева, вдохновляющая на всецелое посвящение себя Богу, и Матерь, усыновившая во Христе весь род человеческий, предстательствующая за него, скорбящая о нем, защищающая его «от насильства диаволя». Как вдохновенно мы умеем петь дифирамбы «женщинам в русских селеньях», «коня на скаку останавливающим и в горящую избу входящим», стойко и безропотно переносившим тяжелейшие времена и, не теряя человеческого образа, выносившим на своих плечах нечеловеческие скорби. Мы восхищаемся литературными персонажами или героинями кино-телепродукции, чьи характеры мастерски прославлены. Но это нам нисколько не мешает в упор не видеть в жизни их прототипов, не оказывать им поддержки или вообще участвовать в их травле, потому как характеры их «беспокойные», неудобные. Подобно тому, как в каждом человеке, независимо от пола, надо уметь видеть образ Божий, так в каждой женщине – Ее, одну из них, в ком-то прославляемую, в ком-то попираемую, в ком-то борющуюся за жизнь и так нуждающуюся в поддержке...