[230x137]  

Когда приехала в Мюнхен, о второй волне эмиграции из СССР я не имела ни малейшего представления. Нет, ну знала, что были какие-то отщепенцы и изменники родины, которые продались Гитлеру, но ни одной судьбы, ни истории – да и откуда мне это было знать. Во время перестройки, правда, проскакивала какая-то информация, но чрезвычайно скудная по сравнению со сведениями о первой или даже третьей волне. Впрочем, выросши и прожив всю жизнь при советской власти, я много чего не знала, но именно в том, что касалось второй волны, у меня зияла особенно обширная лакуна, которая стала энергично заполняться, когда я начала работать на Радио Свобода. Там в ту пору, в самом начале девяностых, работало ещё полно народу, приехавшего в Германию во время или сразу после войны, и меня обступили живые свидетели тех времён.

Вот что рассказала одна сотрудница. К тому моменту, когда городок в Белоруссии, где жила её семья, оказался в оккупации, родители моей знакомой, тогда первоклассницы, уже сидели в лагере, в доме оставались дедушка, бабушка и пятеро детей, мал мала меньше. Легко можно догадаться, что сторонниками советской власти эти люди отнюдь не были – да и с чего бы. Оккупацию восприняли вполне философски, исходя из того, что хуже будет вряд ли. Как-то, не без сложностей, правда, при немцах они выжили, старики – не такие уж тогда и старики – работали, дети учились, и тут немецкие войска стали готовиться к отступлению. И что им было делать? Бабушка с дедушкой прекрасно понимали, что, если они дождутся прихода Советской армии, их незамедлительно отправят куда Макар телят не гонял, а дети пойдут просто в детдом. В общем, собрали они котомки и двинулись вслед за немцами, с пятью детьми, младшему из которых было шесть лет. Прошли, считай, пешком через пол-Европы до Германии, здесь попали в лагерь для перемещённых лиц, потом постепенно всё наладилось, а дети прижились в Мюнхене уже абсолютно.

И похожих историй я наслушалась вволю. Вырисовывалась картина примерно такая: эмигранты второй волны – никакие не кровожадные приспешники нацистов, а обычные мирные обыватели, чаще всего пострадавшие прямо или косвенно от советской власти, или просто её активно (ну, или пусть пассивно) не любившие. Выбор они делали не между любимой страной и подлыми врагами, а между тяжёлым гнётом и чем-то другим, о чём они, пока не дошло до дела, имели весьма смутное представление. Получалось довольно логично: информации о гитлеровском режиме, кроме как из советской прессы, получить было неоткуда, а у тех, кто не доверял советской власти, соответственно, не было никакого доверия и к советской прессе. Более того, напрашивался вывод: если «советы» ругают Гитлера, стало быть, он, скорее всего, не так уж и плох. Вполне можно понять. А ещё не следует забывать, что те же, как казалось, немцы всего четверть века назад, в Первую мировую, в России уже побывали, и ничего такого страшного их пребывание тогда не принесло. Поэтому, пока оккупация не воплотилась в реальность, ожидания населения, настроенного оппозиционно к власти, были как минимум нейтральными. Вот позже, когда гитлеровские войска заняли часть территории страны и проявили себя – точнее, режим, которому они служили, – во всей красе, отношение людей к ним изменилось, но деваться было уже некуда: неизбежные репрессии, грозящие им после возвращения СА, гнали в путь.

Очень показателен в этом отношении дневник Лидии Осиповой (это псевдоним, подлинное имя автора – Олимпиада Георгиевна Полякова). Запись от 22 июня 1941 года: «Неужели же приближается наше освобождение? Каковы бы ни были немцы – хуже нашего не будет». И далее: «Прости меня, Господи! Я не враг своему народу, своей родине… Но нужно смотреть прямо правде в глаза: мы все… страстно желаем победы врагу, какой бы он там ни был. Этот проклятый строй украл у нас всё, в том числе и чувство патриотизма». Собственно, комментарии излишни. Дневник Осиповой – документ по-настоящему трагический. Автор – интеллигентная, образованная женщина, хорошо владеющая пером, поэтому эволюция её отношения к немцам выглядит необыкновенно выразительной и убедительной. Жизнь в оккупации оказалась очень тяжёлой; и голод, и разочарование в «освободителях», а итог – горькая мизантропия: если таковы «цивилизованные европейцы», то каково же вообще человечество! В конце войны Осипова-Полякова с мужем оказалась в Риге, а затем в Германии. К этому моменту она, согласно свидетельствам очевидцев, уже была настроена активно антинемецки. Хотелось бы верить, что её послевоенная судьба сложилась более благополучно и она сумела обрести душевный покой.

Я всё это, в сущности, к чему? Нигде и никогда коллаборационистов не любили, и сотрудничество с врагом во время войны никогда почётным и уважаемым делом не было. Да, всё так. Ну а если враг приходит в страну, где царит, по сути дела, столь же бесчеловечный режим, как тот, что привёл сюда завоевателей? Можно ли обвинять тех, кто по незнанию понадеялся на перемены к лучшему? Станем ли мы осуждать их за эту необоснованную надежду? Я – нет. Ирина Стекол  www.rg-rb.de