Это цитата сообщения Тангейзер Оригинальное сообщение
Любителям изящной словесности:Наум Коржавин ругает И.Бродского(перепост с комментариями)
Ян Визинберг(Сноб)
Ругаем Бродского
У моего отца удивительная память на стихи. Он с одинаковой легкостью выдергивает из нее и Блока, и переводы Маршака, и целые главы из «Онегина», и «Товарищу Нетте, пароходу и человеку», и Баратынского, и «На даче спят. В саду до пят...», и «Я список кораблей прочел до середины...», и сам список кораблей в оригинале — причем, не «до середины», а полностью. И еще очень много Бродского. Вот сегодня речь зашла о Шотландии, и, как я и опасался, пришлось выслушать чуть не все двадцать сонетов к Марии Стюарт.
А когда-то я дружил («дружил» — это, конечно, слишком громко сказано) с человеком, который не переносил Бродского на дух. И вовсе не потому, что он плохо разбирался в стихах, — на свете найдется не так много людей, которые смогли бы говорить с этим человеком о русской поэзии на равных. Звали его Наум Коржавин. (Впрочем, так его зовут и сейчас, но для меня эта история в прошедшем времени.)
Меня познакомили с ним, когда я учился в Бостонском университете. Мне было двадцать два года; про Коржавина я знал только, что он автор сочинения о том, «как декабристы разбудили Герцена». Когда я пришел в его квартирку в пригороде Бостона, он показался мне древним, почти слепым стариком, который помнил еще Царя Гороха. Несмотря на разницу в возрасте ровно в полвека, нам было интересно: мы проговорили несколько часов подряд, и какое-то время я почти каждую субботу садился на трамвайчик и отправлялся в Бруклайн.
Говорили мы обо всем на свете: о войне, о тюрьме, о Литинституте, о России, о религии, о любви, об искусстве и, конечно, о поэзии. («Искусство, — часто повторял он, — только тогда является искусством, когда в нем есть поэзия. Это относится и к стихам!») Говорил, естественно, в основном Наум Моисеевич, а я сидел с открытым ртом и поддакивал. Пользуясь его слепотой, я прямо у него под носом записывал в черный блокнотик все, что мне казалось интересным. А интересным мне казалось все.
Наконец, в одной из наших бесед я сказал роковое слово: «Бродский». И с этого момента Бродский стал лейтмотивом всех наших встреч.
Коржавин считал Бродского плохим поэтом. Плохим, потому что Бродский писал «плохие, лживые, литкружковские, слабые» стихи. Когда я промямлил что-то про Нобелевскую премию, Наум Моисеевич вдруг впервые перешел на крик: «Неужели вы считаете, что я разбираюсь в русской поэзии даже хуже Нобелевского комитета?»
Тема Бродского приводила Коржавина в какое-то необъяснимое бешенство. Причем, сам он это прекрасно осознавал, и все время повторял: «Если хотите, запишите меня в завистники — только не в идолопоклонники!»
Бродский, по мнению Коржавина, писал с постоянным сознанием своего величия: «Он уверовал в свою гениальность в тринадцатилетнем возрасте и законсервировался. Пушкин, например, так не писал — Пушкин писал легко! А Бродского читать невозможно. Вот я читал поэму «Мышь» — это наказание, пытка. У меня два часа ушло. Я ее в себя, а она — из меня. Стихи должны захватывать, а не сопротивляться!»
Я, конечно, читал стихи, но рядом с Коржавиным моя начитанность не тянула даже на тройку с минусом. Для настоящего спора мне не хватало амуниции.
«Бродский, — плевался Коржавин, — не для чтения, а для поклонения. Он же сам везде повторял, что для него главное в поэзии — язык! А раз он мастер этого языка, значит сам он — Бог! То есть ему надо поклоняться! Нравятся тебе его стихи, ну прочти мне их! Не помнишь? Что ж ты Лермонтова помнишь, Пушкина помнишь, Самойлова помнишь, а этого не помнишь? А потому, что ни одна сука не помнит — зато все поклоняются!»
Меня все это ужасно интриговало, и я часто возвращался к этой теме. Наконец, я спросил: «А хоть одно хорошее стихотворение у Бродского есть, или все — дрянь?» Наум Моисеевич немного подумал и тихо сказал: «Есть». И стал читать вслух. Наизусть.
Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат — не те там злаки,
и дорогой тоже все гати да буераки.
Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.
А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.
Читал он так, что мурашки по коже. На «где мы любили» мне даже показалось, что он сам готов заплакать. Потом он помолчал, будто ему нужно было время, чтобы снова перейти на прозу, и сказал: «Вот это — стихи! А все остальное — говно!»
Тангейзер: Я очень люблю И.А.Бродского и конечно же не согласен с Наумом Коржавиным.Но это его мнение...Мне близок вот такой комментарий к статье:
Alexei Tsvelik:
"Знаете, если стихи задевают за живое, то и сложное можно запомнить. Я помню сложные стихи Мандельштама и Пастернака. У Бродского есть сложные стихи, которые сильно меня задевают.
Имяреку, тебе, - потому что не станет за труд
из-под камня тебя раздобыть - от меня, анонима,
как по тем же делам, потому что и с камня сотрут,
так и в силу того, что я сверху и, камня помимо,
чересчур далеко, чтоб тебе различать голоса -
на эзоповой фене в отечестве белых головок,
где наощупь и вслух наколол ты свои полюса
в мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок;
имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши от
то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой,
похитителю книг, сочинителю лучшей из од
на паденье А.С. в кружева и к ногам Гончаровой,
словоплету, лжецу, пожирателю мелкой слезы,
обожателю Энгра, трамвайных звонков,
асфоделей,
белозубой змее в колоннаде жандармской кирзы,
одинокому сердцу и телу бессчетных постелей -
да лежится тебе, как в большом оренбургском платке,
в нашей бурой земле, местных труб проходимцу и дыма,
понимавшему жизнь, как пчела на горячем цветке,
и замерзшему насмерть в параднике Третьего Рима.
Может, лучшей и нету на свете калитки в Ничто.
Человек мостовой, ты сказал бы, что лучшей не надо,
вниз по темной реке уплывая в бесцветном пальто,
чьи застежки одни и спасали тебя от распада.
Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,
тщетно некто трубит наверху в свою трубку протяжно.
Посылаю тебе безымянный прощальный поклон
с берегов неизвестно каких.
Да тебе и не важно."
[352x277]
Тангейзер: И еще мне нравятся стихи и Наума Коржавина...Они очень пронзительные...Читайте их...Вот одно из них...Давнее,но такое близкое...
ЦЕРКОВЬ СПАСА-НА-КРОВИ
Церковь Спаса-на-Крови!
Над каналом дождь, как встарь.
Ради Правды и Любви
Тут убит был русский царь.
Был разорван на куски
Не за грех иль подвиг свой,-
От безвыходной тоски
И за морок вековой.
От неправды давних дел,
Веры в то, что выпал срок.
А ведь он и сам хотел
Морок вытравить... Не смог.
И убит был. Для любви.
Не оставил ничего.
Эта церковь на крови -
Память звания его.
Широка, слепа, тупа,
Смотрит, благостно скорбя.
Словно дворников толпа
Топчет в ярости тебя.
В скорби - радость торжества:
То Народ не снес обид.
Шутка ль! Ради баловства
Самый добрый царь убит.
Ради призрачной мечты!
Самозванство!- Стыд и срам!..
Подтвержденье правоты
Всех неправых - этот храм.
И летит в столетья весть,
В крест отлитая. В металл.
Про «дворянов» злую месть.
Месть за то, что волю дал.
Церковь Спаса-на-Крови!
Довод ночи против дня...
Сколько раз так - для любви!-
Убивали и меня.
И терпел, скрепив свой дух:
Это - личная беда!
И не ведал, что вокруг
Накоплялась темнота.
Надоел мне этот бред!
Кровь зазря - не для любви.
Если кровь - то спасу нет,
Ставь хоть церковь на крови.
Но предстанет вновь - заря,
Морок, сонь... Мне двадцать лет.
И не кто-то - я царя
Жду и верю: вспыхнет свет.
Жду и верю: расцветет
Всё вокруг. И в чем-то - лгу.
Но не верить - знать, что гнет
Будет длиться...- не могу.
Не могу, так пусть - «авось!»..
Русь моя!Наш вечный рок -
Доставанье с неба звезд,
Вера в то, что выпал срок.
Не с того ль твоя судьба:
Смертный выстрел - для любви.
С Богом - дворников толпа,
Церковь Спаса - на крови?
Чу! Карета вдалеке...
Стук копыт. Слышней... Слышней.
Всё!
В надежде - и в тоске
Сам пошел навстречу ей.
1967