Интересно сравнить впечатления от этих поразительно не похожих работ.

Фильм не пересматривала миллион лет, помню, что очень понравился, что в нем безусловно «звездил» Иннокентий Смоктуновский в роли дяди Вани, Астров в исполнении Бондарчука запомнился положительным и основательным, Зельдин - профессор Серебряков, был настоящим «дореволюционным профессором»,

 в меру бездарным и в меру капризным, а две женщины, одна из которых красавица-жена профессора Елена (Ирина Мирошниченко), а вторая – его дочь от первого брака с умершей Верой Войницкой - некрасивая Соня (Ирина Купченко), – вели свои роли на равных, не перетягивая каната и сохраняя баланс.

И вот новое прочтение, спустя 40 лет, причем не в кино, а на театре.

Прочтение очень современное по оформлению: на заднике сцены проходят кадры сегодняшней мегаполисной жизни. Вспоминается американский фильм «Дядя Ваня с 42 улицы», где действие просто перенесено в современность.

И есть тому предпосылки: чеховские герои все время говорят о будущем, о том, что будет «через двести лет». Еще новое из мира кино: перед началом каждой части спектакля (четыре действия пьесы разбиты на две части) из-за кулис выходит помощник режиссера - и по его знаку сцена оживает. Но главное не в этом. Главное в том, что спектакль перестал быть «отходной по дяде Ване», да и вообще дядя Ваня 

занимает в нем совсем не «титульное место»,  на это место уверенно претендует  герой Александра Домогарова – доктор Астров.

Очень, очень похож. И даже то, что сильно пьет не меняет впечатления, русская жизнь располагает к пьянке, а великим не чуждо ничто человеческое, «пока не требует поэта...».

Домогаров играет тонко, нервно, пластично, вот он пьян – пил на наших глазах стопку за стопкой, язык начал заплетаться, но появляется Соня – и он спешит убраться с глаз, пробормотав: «Извините, я без галстука».

Второй «главный» участник спектакля – Соня, ее играет жена режиссера, Юлия Высоцкая. Играет на пределе возможного, ее дуэт с Домогаровым – самое сильное место в спектакле, его сердцевина. Нет, Михаил Львович

 Астров Соню «как женщину» не любит, его влечет красота, но как в ночном с нею разговоре раскрывается его душа, когда Соня «за компанию» выпивает первую в жизни стопку водки.

Соня у Высоцкой «работяга», тянущая на себе дом, нелепо завязанный платок прячет от всех ее волосы – а ведь именно красоту волос отмечает у нее Елена Андреевна. Прячет самое красивое? Показательная черта. В этом вся Соня. А красоту души увидит, увы, не всякий.

Правда, в спектакле и профессор другой – отчасти такой же комичный, как дядя Ваня. Александр Филлипенко играет эдакого «живчика», которому уже отказывает тело, но который еще не прочь попользоваться жизнью... за счет других.

Насколько я помню, фильм «Дядя Ваня» от земли не отрывался, мистических картин не содержал. В спектакле же есть два «видения» - в середине и в конце. Дядя Ваня в минуту прозрения видит свою умершую сестру – выходящую в белом, под чудесную мелодию виолончели (композитор Артемьев).

И я подумала, что в пьесе у Чехова что-то подобное заложено. Астров говорит дяде Ване, что их положение безнадежно, но зато через двести лет их потомки будут счастливы и их, уже лежащих в гробах, «посетят видения». Соня в самом конце пьесы, утешая безутешного дядю, говорит, что после их смерти Бог сжалится над ними – и они увидят «жизнь прекрасную, прелестную». Тоже своего рода видение.

Странно, что в юности я не понимала всей трагичности и катастрофической безысходности такого конца. «Небо в алмазах» и «отдых» ожидают героев только после смерти. Да и ожидают ли? У Кончаловского проблематичность подобной концовки подчеркивается еще и открытым финалом. Соня становится на колени и вопрошает: «Мы отдохнем?» – у Господа? у зрителей? у самой себя?

После спектакля поневоле задумываешься о трагичности жизни человека и трагичности чеховских пьес. Оправдали ли потомки ожидания праотцов? Мы, живущие в 21-м веке, сможем ли предъявить «предкам» нашу счастливую жизнь? Посетят ли их обнадеживающие видения?

Пусть каждый ответит на эти вопросы сам.

Ирина Чайковская