В Плесе Ивановской области идет Восьмое «Зеркало», кинофестиваль имени Тарковского. И туда в полном составе прибыл «Русский Пионер», чтобы отпраздновать свой день рождения и поговорить об Андрее Тарковском.

Дело в том, что июньский номер РП целиком посвящен Тарковскому, поэтому все его колонки – о нем.

Где же их читать, как не на Фестивале, носящем имя знаменитого режиссера? 

В праздничных пионерских чтениях участвуют Павел Лунгин, Марина Тарковская, Вера Полозкова, Андрей Макаревич, Андрей Орлов (Орлуша) и Диана – все их тексты на сайте «РП».

Ну а «Комсомолка» в честь Андрея Тарковского, фестиваля «Зеркало» и дня рождения дружественного нам «Пионера» публикует колонку режиссера Павла Лунгина. О Тарковском, разумеется. Павел Лунгин написал о том, как он однажды увидел Тарковского, не сразу понял, что тот — сновидец от Бога, а через много лет выяснилось, что он, Лунгин, снова оказался перед закрытой дверью. Теперь он пытается ее открыть.

Я снова ничего не понимаю 

[773x386]

Я видел Тарковского один раз в жизни. 1960 год. В нашей московской квартире жил тогда Виктор Некрасов. Он останавливался у нас, когда приезжал из Киева. Я помню чувство какого-то ветра, шороха. Мама бросилась убирать ту комнату, которая называлась «синей», хотя давно уже была обклеена обычными светлыми обоями. Комната должна была выполнять функцию кабинета, но в ней всегда кто-то жил. В этот момент — Вика, так его звали друзья. Я понял, что кого-то ждут, и ждут кого-то необыкновенного. Наконец звонок в дверь, и они вошли. Высокие, загорелые, красивые. Я мгновенно влюбился в них безответной, неразделенной любовью. Что-то в них было от инопланетян. Это были Тарковский и Михалков-Кончаловский. Из приветственных улыбок, рукопожатий, разговоров я понял, что они заканчивают ВГИК и принесли Некрасову сценарий. Я превратился в индейца и подползал к ним все ближе. Сценарий назывался «Андрей Рублев», и был он про Россию. Дверь «синей» комнаты раскрылась, они вошли, я попытался превратиться в собственную тень и проскользнуть за ними, но дверь захлопнулась. Даже тень тени не могла проникнуть туда, где мне больше всего хотелось находиться. Мне было тогда 11 лет.

 

[723x482]

Не знаю, прочитал ли Некрасов сценарий, но больше они у нас никогда не появлялись. Надо было немного знать Вику, чтобы понять, что мучительное философское размышление о России и о предназначении художника было бесконечно далеко от него. Просто это был самый теплый период «оттепели», и некрасовское органическое неприятие власти, которую он называл не иначе как Софья Власьевна, его отказ от всех привилегий, чинов и постов были тогда магнитом, который притягивал к нему все свободные человеческие частицы того времени.

Я понимаю, почему они пришли к нему, и понимаю, почему они больше не вернулись.

Я прошел в своем отношении к фильмам Тарковского три этапа, которые, наверное, прошли все люди, занимающиеся кино.

Сначала ты потрясен, ты раздавлен, ты понимаешь, что ты такого никогда еще не видел, и даже плохо представляешь, как такое можно сделать.

Потом раздражение: да, конечно, он гений, но почему его так много, почему опять эти бесконечно медленные планы, почему опять яблоки под дождем и черная собака в луже и почему даже люди, которые ни черта не понимают ни в кино, ни в искусстве, говорят только о нем и клянутся его именем?

И наконец — полное приятие, без восхищения и без раздражения. Так воспринимаешь явление природы или факт существования смерти.

[793x494]

Тарковский был сновидец в библейском понимании этого слова, и он никогда не забывал своих снов. Этим он отличался от всех остальных людей. Это был его дар, его сила и его проклятье. Каждый его фильм — это попытка воплотить не забывающийся, преследующий его сон.

Вот что говорит герой «Зеркала»:

«Мне часто снится этот сон. Он повторяется почти буквально, разве что с самыми несущественными вариациями. Просто лишь дом, где я родился, я вижу по-разному: и в солнце, и в пасмурную погоду, и зимой, и летом… Я привык к этому. И теперь, когда мне снятся бревенчатые стены, потемневшие от времени, и белые наличники, и полуоткрытая дверь с крыльца в темноту сеней, я уже во сне знаю, что это мне только снится, и непосильная радость возвращения на родину омрачается ожиданием пробуждения. Но когда я подхожу к крыльцу по шуршащей под ногами листве, чувство реальной тоски по возвращению побеждает, и пробуждение всегда печально и неожиданно…»

  Когда шесть лет назад мне предложили стать президентом фестиваля «Зеркало» на родине Тарковского, я узнал, что дом Тарковских в Завражье затоплен водохранилищем. Его больше нет. Он, как Атлантида, ушел на дно, оставив нам мечту о потерянном царстве искусства и о художнике, родившемся в нем. Мы никогда не сумеем поднять его. Мы можем только все больше приближаться к нему. Поэтому мы пытаемся на фестивале в Плесе создать нашу маленькую Атлантиду, собирая режиссеров, актеров, киноведов и просто друзей, которые готовы на пять дней разделить с нами сны о Тарковском.

Но я читаю Тарковского дальше и нахожу:

«…Мне показалось, что, если мне удастся реализовать этот сон в фильм, он покинет меня, что мне таким образом удастся освободиться от чувств, сопутствовавших этому видению… Но интересно, что таким образом мне действительно удалось освободиться от преследовавших меня воспоминаний. Хотя теперь я уже скучаю о них и в меня вселилось ощущение большой потери. Я думал, что, избавившись от этих воспоминаний, я облегчу себе отношение к жизни. А сейчас мне кажется, что потеря осложнила мою ситуацию, ибо вакуум, который образовался после этого в душе, так ничем и не заполнился».

Я снова ничего не понимаю. Полвека спустя я опять стою перед закрытой дверью, за которой говорят какие-то самые главные слова.

http://kompravda.eu/daily/26242/3123976/