Осенью возвратился в Москву и стал издавать ежемесячный "Московский журнал", в котором печатал "Письма русского путешественника", повести "Наталья, боярская дочь", "Лиодор", "Бедная Лиза", "Флор Силин", очерки, рассказы, критические статьи и стихотворения. К сотрудничеству в журнале Карамзин привлек Дмитриева и Петрова, Хераскова и Державина, Львова Нелединского-Мелецкого. Его статьи утверждали новое литературное направление - сентиментализм. В 1790-е Карамзин издавал первые русские альманахи — "Аглая" и "Аониды". Наступил 1793, когда на третьем этапе Французской революции была установлена якобинская диктатура, потрясшая Карамзина жестокостью. Диктатура возбудила в нем сомнения в возможности достичь благоденствия для человечества. Философия отчаяния и фатализма пронизывает его произведения: повести "Остров Борнгольм" (1793); "Сиерра-Морена" (1795); стихотворения "Меланхолия", "Послание к Плещееву".

  К середине 1790-х Карамзин стал главой русского сентиментализма в литературе. Он был непререкаемым авторитетом для Жуковского, Батюшкова, юного Пушкина.

  В 1802 - 1803 Карамзин издавал журнал "Вестник Европы". В критических статьях вырисовывалась новая эстетическая направленность, способствовавшая становлению самобытности русской литературы, ключи к которой Карамзин искал в истории. Наиболее яркой иллюстрацией его взглядов стала повесть "Марфа Посадница", в ней и других статьях Карамзин обращался с рекомендациями к правительству.В 1803 через посредство М. Муравьева он получил звание придворного историографа.

 

  В 1811 Карамзин передал Александру I свою "Записку о древней и новой России". В 1819 он подал новую записку — "Мнение русского гражданина", вызвавшую еще большее неудовольствие царя. Однако Карамзин не отказался от веры в спасительность просвещенного самодержавия, восстание декабристов он осудил. Карамзина-художника высоко ценили молодые писатели, даже не разделявшие его политических убеждений.

  Ещё в 1804  Карамзин приступил к созданию "Истории государства Российского", над которой работал до конца дней, но не завершил. В 1818 были изданы восемь томов "Истории" — величайшего научного и культурного его подвига. В 1821 вышел 9 том, о царствовании Иоанна Грозного, в 1824 - 10 и 11, о Федоре Иоанновиче и Борисе Годунове. Смерть 3 июня 1826 года оборвала работу Карамзина над 12-м томом.

  Рассказывают, что, Федор Толстой по прозванию Американец захлопнув в восьмой, последний том "Истории Государства Российского", воскликнул: "Оказывается, у меня есть Отечество!" И он был не один. Тысячи людей подумали, и главное, почувствовали это же самое. Зачитывались "Историей" все — студенты, чиновники, дворяне, даже светские дамы. Читали в Москве и Петербурге, читали в провинции: далекий Иркутск закупил 400 экземпляров. Ведь для каждого так важно, знать, что у него есть, Отечество и эту уверенность вселял Николай Михайлович Карамзин.

[показать]  О детстве и юности Карамзина мы знаем совсем немного - не сохранилось ни писем от родственников, ни дневников, ни юношеских сочинений. Военная служба Николая Михайловича не пошла — хотелось писать: сочинять, переводить. И вот в 17 лет он уже отставной поручик.

  Теперь — писать. Но для этого нужно собирать материал. Начались поиски. Карамзин буквально прочесывает все архивы и книжные собрания Синода, Эрмитажа, Академии наук, Публичной библиотеки, Московского университета, Александро-Невской и Троице-Сергиевой лавры. По его просьбе ищут в монастырях, в архивах Оксфорда, Парижа, Венеции, Праги и Копенгагена. И сколько всего нашлось!

  Остромирово Евангелие 1056 - 1057 (и поныне древнейшая из датированных русских книг), Ипатьевская, Троицкая летописи. Судебник Ивана Грозного, произведение древнерусской литературы "Моление Даниила Заточника" и много чего еще.

  Говорят, обнаружив новую летопись — Волынскую, Карамзин несколько ночей не спал от радости. Друзья смеялись, что у него только и разговоров, что об истории.

  Карамзин писал брату: "История не роман: ложь всегда может красива, а истина в своем одеянии нравится только некоторым умам". Так о чем же писать? Подробно излагать славные страницы прошлого, а темные лишь перелистывать? Может быть, именно так должен поступать историк-патриот? Нет, решает Карамзин — патриотизм только не за счет искажения истории. Он ничего не добавляет, ничего не выдумывает, не превозносит победы и не преуменьшает поражения.

  Случайно сохранились черновики VII-гo тома: мы видим, как Карамзин работал над каждой фразой своей "Истории". Вот он пишет о Василии III: "в сношениях с Литвою Василий ... готовый всегда к миролюбию..." Все не то, не правда. Историк перечеркивает написанное и выводит: "В сношениях с Литвою Василий изъявлял на словах миролюбие, стараясь вредить ей тайно или явно". Таково беспристрастие историка, таков истинный патриотизм. Любовь к своему, но не ненависть к чужому.

   [показать]Пишется древняя история России, а вокруг делается современная: наполеоновские войны, битва при Аустерлице, Тильзитский мир, Отечественная война 12-го, пожар Москвы. В 1815 русские войска вступают в Париж. В 1818 выходят из печати первые 8 томов "Истории Государства Российского". Тираж —  3 тысячи экземпляров! И все раскупили в 25 дней. Неслыханно! А ведь цена немалая: 50 рублей.

  Все бросились читать. Мнения разделились.

 Еще и раньше попечитель Московского университета Голенищев-Кутузов подал министру народного просвещения некоторый, мягко говоря, документ, где обстоятельно доказывал, что "сочинения Карамзина исполнены вольнодумнического и якобинского яда". "Не орден бы ему надо дать, давно пора бы его запереть".

  За что же так? Прежде всего — за независимость суждений. Это не всем нравится.

  Есть мнение, что Николай Михайлович ни разу в жизни не покривил душой.

— Монархист! — восклицали другие, молодые люди, будущие декабристы.

  Да, главный герой "Истории" Карамзина — российское самодержавие. Плохих государей автор порицает, хороших ставит в пример. А благоденствие для России видит в просвещенном, мудром монархе. То есть нужен "добрый царь". Карамзин не верит в революцию, тем более в скорую. Итак, перед нами действительно монархист.

  И в то же время, декабрист Николай Тургенев вспомнит впоследствии, как Карамзин "пролил слезы", узнав о смерти Робеспьера, героя Французской революции. Вот что пишет Николай Михайлович другу: "Не требую ни конституции, ни представителей, но чувством останусь республиканцем, и притом верным подданным царя русского: вот противоречие, но только мнимое".

    Девятый том еще не вышел из печати, а уже поползли слухи, что он запрещен. Начинался он так: "Приступаем к описанию ужасной перемены в душе царя и в судьбе царства". Итак, продолжается рассказ об Иване Грозном.

  Прежние историки не решались открыто описывать это царствование. Не удивительно. Вот, например,покорение Москвой вольного Новгорода. Карамзин-историк, правда, напоминает нам, что объединение русских земель было необходимо, но Карамзин-художник дает яркую картину того, как именно совершалось покорение вольного северного города:

  "Судили Иоанн и сын его таким образом: ежедневно представляли им от пятисот до тысячи новгородцев; били их, мучали, жгли каким-то составом огненным, привязывали головою или ногами к саням, влекли на берег Волхова, где сия река не мерзнет зимою, и бросали с моста в воду целыми семействами, жен с мужьями, матерей с грудными младенцами. Ратники московские ездили на лодках по Волхову с кольями, баграми и секирами: кто из вверженных в воду всплывал, того кололи, рассекали на части. Сии убийства продолжались пять недель и заключались грабежом общим".

  И так почти на каждой странице — казни, убийства, сожжение пленных при известии о гибели царского любимца злодея Малюты Скуратова, приказ уничтожить слона, отказавшегося опуститься на колени перед царем... и так далее.

  Да, Карамзин был монархистом, но на процессе декабристы ссылались на "Историю Государства Российского" как на один из источников "вредных" мыслей.

  Карамзин не хотел, чтобы его книга стала источником вредных мыслей. Он хотел говорить правду. И эта правда оказалась "вредной" для самодержавия.

  14 декабря 1825, получив известие о восстании, а для Карамзина это мятеж, он идет на улицу. Карамзин был в Париже 1790, был в Москве 1812, в 1825 он идет по направлению к Сенатской площади. "Видел ужасные лица, слышал ужасные слова, камней пять-шесть упало к моим ногам".

  Карамзин, конечно, против восстания. Но сколько среди мятежников своих — братья Муравьевы, Николай Тургенев, Бестужев, Кюхельбекер (переводил "Историю" на немецкий). Через несколько дней Карамзин скажет о декабристах: "Заблуждения и преступления этих молодых людей суть заблуждения и преступления нашего века".

  14 декабря Карамзин простудился. В глазах современников он был еще одной жертвой этого дня. Но Николай Михайлович умирал не только от простуды — рухнуло представление о мире, утеряна вера в будущее, а на престол взошел новый царь, очень далекий от идеального образа просвещенного монарха. Писать Карамзин больше не мог. Последнее, что успел сделать, — вместе с Жуковским уговорил царя вернуть из ссылки Пушкина. 22 мая 1826 года Николай Михайлович умер.

   XII том замер на междуцарствии 1611 — 1612 года. Последние слова последнего тома — о маленькой российской крепости: "Орешек не сдавался".

  С тех пор прошло более чем полтора столетия. Нынешние историки знают о древней России куда больше, чем Карамзин, — сколько всего найдено: документы, археологические находки, берестяные грамоты, наконец. Но книга Карамзина — история-летопись — единственная в своем роде и больше такой не будет.

  Зачем она нам сейчас? Об этом хорошо сказал в свое время Бестужев-Рюмин: "Высокое нравственное чувство делает до сих пор эту книгу наиболее удобною для воспитания любви к России и к добру".

www.kostyor.ru/biography/?n=60

  За несколько лет до смерти, выступая в Академии наук, Николай Карамзин говорил: «Мы желали бы из самого гроба действовать на людей, подобно невидимым добрым гениям, и по смерти своей еще иметь друзей на земле». 

Всей своей жизнью и творчеством Карамзин добился этой чести от потомства.