Это цитата сообщения Томаовсянка Оригинальное сообщение
Воспоминания об Иване Ивановиче Соллертинском
"Талантливый музыковед, театровед, литературовед, историк и теоретик балетного искусства, лингвист, свободно владеющий двумя десятками языков…" – писал Ираклий Андроников об Иване Ивановиче Соллертинском.
Вера Сергеевна Костровицкая.
Воспоминания об Иване Ивановиче Соллертинском
По «малолетству» (нам было по шестнадцать лет) нас не хотели принимать в бывший Мариинский театр, и надо было оставаться в училище еще на год. Нас отчислили из интерната, мы жили дома и считались в школе «отщепенцами». Знаменитая инспекторша Варвара Ивановна Лихошерстова считала нас «заразой для училища», хотя кроме факта существования ничего предосудительного от нас не исходило.
Директор училища Облаков достал необходимые средства и организовал для нас цикл гуманитарных лекций, назвав нашу группу «студия». В классы с партами нас не пускали, занятия происходили в кабинете Облакова.
Зима 1922-1923 года была холодной, а отапливались немного только танцевальные залы. Приходили мы в директорский кабинет, переодевшись после урока классического танца, в шубах, валенках и рукавицах; усаживались вокруг большого письменного стола и, в ожидании лекций, без стеснения клали ноги на стол. Наготове у нас всегда было объяснение: «Ногам нужен отдых», - так говорят все балерины, «а скоро урок поддержки или репетиция»
Если читать лекцию приходил Гвоздев (будущий профессор) или театровед Извеков, ноги молниеносно исчезали под столом. Появление Ивана Ивановича Соллертинского не вызывало никаких телодвижений. Мы продолжали уютно сидеть в кожаных креслах, расположив ноги на столе.
Соллертинский был всего на три-четыре года старше нас, одет в прохудившуюся солдатскую шинель времен Гражданской войны, носил рваные башмаки, а на голове - суконный башлык. Видел ли он нас и наши позы, я не знаю...
Входя, он быстро садился в директорское кресло, и его небольшие с зеленоватым блеском глаза на бледном лице всегда смотрели поверх наших голов в одному ему известные дали. Отрывисто, с легким повизгиванием в голосе, начинал занятия. Читал он нам западную литературу. Начав безо всякого предисловия с «Песни о Роланде». На столе лежала книга, но читал он весь текст наизусть, без пропусков.
Мы удивлялись, не зная еще, какой необычайной памятью обладал этот человек. Он знал не только наизусть целые произведения, но и безошибочно мог сказать, на какой странице написан тот или иной абзац. Гениальная сверх память, благодаря которой он без труда говорил на всех европейских языках и в короткий срок изучил санскрит. Знал все оркестровые партитуры и мог на память, мысленно, продирижировать для себя любую симфонию.
Встречая его иногда на улице, преимущественно на Невском, мы громко кричали: «Здрасьте, Иван Иванович!» Ответа не было. Слегка согнувшись, глядя поверх прохожих, никого и ничего не замечая, Соллертинский шел всегда по левой стороне тротуара, что-то бормоча, размахивая кистью правой руки на манер дирижерской палочки. Левою рукою он крепко прижимал к пояснице старенький портфель.
Готовые насмешничать по любому поводу и без повода, мы никогда над ним не смеялись. Нас подкупала его доброжелательная вежливость, простота, наивная уверенность в том, что мы образованы ничуть не меньше, чем он сам, а главное - одержимость музыкой, литературой.
Мы и сами были «одержимы» своим искусством и всем, что удавалось посмотреть и услышать. Пробирались на бесплатные вечера Маяковского и Есенина в бывший зал Государственной думы, ходили на оперные и драматические спектакли в Малый Оперный театр, дружили со взрослыми по сравнению с нами художниками Эрбштейном и Дмитриевым, учениками Академии художеств по классу Петрова-Водкина, впоследствии известными театральными художниками.
И ... питаясь дома преимущественно ячневой кашей и брюквой, постоянно мечтали о соблазнительных булочках и пирожных, в изобилии выставленных в окнах нэпманских кондитерских.
Встречи в юности с Соллертинским и, кажется, первые в его жизни лекции, прочитанные нам - еще несмышленышам, связали дружбой некоторых из нас с Иваном Ивановичем на всю дальнейшую жизнь, а самого его сделали любителем хореографии, постоянно посещающим балетные спектакли школы и театра.
Впоследствии Соллертинский стал членом художественного совета при театре им. Кирова. Спустя несколько лет, когда мы были уже артистами Кировского театра, Соллертинский начал читать в Филармонии перед симфоническими концертами свои интереснейшие лекции, пропагандируя малоизвестную тогда в России музыку Малера и Брукнера. Нам в это время удалось прослушать много симфонических произведений с иностранными дирижерами, в том числе и с Отто Клемперером.
Иван Иванович устраивал так, что все лучшие концерты назначались в выходной день балетной труппы. Это была наша общая с ним маленькая тайна. Мы забирались наверх на хоры, брали с собою коврики и усаживались прямо на полу. Если мы бывали свободны, Иван Иванович звал нас иногда и на дневные оркестровые репетиции. Пожалуй, это было еще интереснее настоящих вечерних концертов.
Довольно хорошо зная с детства фортепианную музыку, я не знала тогда симфоническую. Остановки во время репетиции, частые повторения отдельных тактов и фраз симфоний, помогали воспринимать целиком все произведение. Замирало сердце, когда сухой легкий стук дирижерской палочки по пюпитру внезапно останавливал оркестр. Затем голос дирижера произносил магическое: «Цифра такая то...», и фразы повторялись.
В совершенно пустом зале нет никого кроме нас и Ивана Ивановича, склонившегося над партитурой в углу, за колонной. Из верхних окон на хорах, в архитектурной перспективе которых при взгляде снизу получалась острая скошенность амбразур, напоминающих готические соборы, лился глубокий синий дневной свет, очень чистый и холодный. Волшебные часы, проведенные вне времени и пространства...
После этих репетиций я обычно шла к одной моей приятельнице, на квартире которой Иван Иванович терпеливо и щедро приобщал нас двоих к французскому языку. На столе лежал Ромен Ролан «Жан Кристоф».
Соллертинский обладал добродушным, мягким характером с некоторой склонностью к иронии, вполне безобидной. На протяжении многих лет знакомства я не помню его сердитым или раздраженным.
Переводчик вечности. Иван Соллертинский
Обожал сниматься, но обязательно на рынках, у уличных «пятиминутных» фотографов, на фоне, намалеванных вместе корабля, аэроплана, роскошных колонн и гор. Если попадался экран с изображением лихого казака с саблей и на коне, Иван Иванович не мог удержаться от соблазна сфотографироваться, просунув голову в специальное отверстие между папахой и шеей. (На этих фотографиях сходство Соллертинского с актером Игорем Ильинским получалось поразительное).
Пока фотограф удалялся в маленькую будку приготавливать карточки, Иван Иванович успевал поговорить с женщиной, торговавшей трехкопеечными ирисками, с молочницей. Соллертинскому органически было присуще чувство демократизма, которое позволяло ему одинаково естественно держать себя в беседе с чопорными иностранными дирижерами и персонажами тогдашних толкучих рынков.
Крупнейший ученый-музыковед своего времени, смелый исследователь истории театра (в частности, французского), знаток оперы, балета, литературы, лектор по психологии и эстетике, публицист и переводчик...
Невозможно перечислить все, что сделано Соллертинским за недолгие годы его жизни (41 год), и, при всей занятости и огромном объеме различных работ, он всегда был простым, приветливым, без тени усталости и доступным каждому.
[662x502]
Шостакович и Соллертинский
D. Shostakovich-piano trio, op. 67 (1944)-finale. S.Richter,O.Kagan, N.Gutman.
Послесловие
Об авторе ВОСПОМИНАНИЙ
Вера Сергеевна Костровицкая происходит из старинного дворянского рода Костровицких и состоит в прямом родстве с известным французским поэтом Гийомом Аполлинером (Вильгельмом Костровицким). Родилась она в 1906 в Петербурге, в семье, любившей театр и в особенности балет. В 1916 (за 6 месяцев до Февральской революции в России) поступила в балетное училище (Императорское театральное училище). Ее учителями были известные русские балерины Преображенская, Ваганова, Романова и Фролова. Она танцевала в труппе «Петроградский академический молодой балет» (балетмейстер Баланчивадзе, художники Эрбштейн и Дмитриев). Слушала лекции по истории искусства и литературы музыко- и искусствоведа полиглота Ивана Ивановича Соллертинского. Входила в круг талантливой творческой молодежи Петербурга-Петрограда-Ленинграда, где были композитор Шостакович, художники Дмитриев, БЭрбштейн, Гершов, Глебова, певица Юдина.
После окончания в 1923 балетного училища танцевала в Мариинском театре. Однако карьера балерины не сложилась - из-за болезни Вера Сергеевна вынуждена была уйти со сцены и перейти в 1936 году на преподавательскую работу, окончив Ленинградский Государственный хореографический техникум со званием «педагог классического танца». Итак, с 1936 по 1971 ВКостровицкая преподавала классический танец в
[показать] Ленинградском хореографическом училище им. Вагановой, вела семинары, читала лекции по методике классического танца на педагогических курсах в Консерватории. В частые отсутствия Агриппины Яковлевны замещала ее на уроках для балерин, репетициях.
«Авторитет Костровицкой в школе был непререкаем. И не только потому, что она долгие годы с благословения Вагановой была старшим методистом и первой помощницей мастера... Ее независимая натура привлекала самостоятельностью суждений и широтой художественного кругозора. Ее окружала некая аура, вызывая почтение даже у людей, не симпатизировавших ей... Мир музыки, живописи, поэзии и литературы был ей родным. Ее музыкальность была абсолютной», - вспоминала ее ученица Габриэла Комлева - прима-балерина, педагог, балетмейстер-репетитор Мариинского театра.
Ваганова говорила: «Острый ум и меткий глаз у Веры Костровицкой... С ней надо быть начеку: подметит малейшее противоречие, любой зазор в системе доказательств». А в книге Красовс [показать]кой «Две жизни Вагановой» находим следующее: «Ваганова с интересом ее выслушает, вступает в полемику, ничуть не беспокоясь за свой авторитет... В Костровицкой Ваганова видит свою непосредственную преемницу: такая и сбережет, и разовьет унаследованное».
Костровицкая в блокаду находилась в Ленинграде, где продолжала педагогическую и балетмейстерскую работу в училище. Работала также в военно-шефской комиссии, организовывала и проводила шефские концерты в госпиталях и прифронтовой полосе (свыше 200концертов), несла дежурство по охране объекта. После войны работала штукатуром по восстановлению Ленинграда, имела 4-й разряд штукатура (сохранилось удостоверение).
В 1973 в Ленинграде вышла в свет книга Костровицкой «100 уроков классического танца». В ней была представлена методика построения уроков классического танца от 1-го по 8-ой год обучения на конкретных примерах в подробном изложении. Книга быстро разошлась по России, заинтересовала специалистов за рубежом, в США её перевелина английский язык.