[300x266]
Когда изучаешь Первую мировую войну, происходит странная вещь: она постоянно напоминает вам о заголовках сегодняшних газет
Последние пять лет, работая над книгой о первой мировой войне, я мысленно погрузился в мир 1914-1918 годов. Я бродил по полям сражений и военным кладбищам, с разрешения бельгийского крестьянина побывал в оставшемся от тех времен бетонном доте, где он сейчас держит своих коз, прошел по подземному ходу, прорытому канадскими солдатами для доставки боеприпасов на передовую.

В архивах я читал рапорты офицеров, вышедших невредимыми из боев, где полегло большинство их солдат, я беседовал с человеком, чей дед-лейборист попал под трибунал, написав в Daily Mail письмо с жалобой на то, что каждому британскому офицеру полагается слуга-денщик. На трогательно красивом кладбище, где в тени деревьев успокоились британские солдаты, скошенные всего одним немецким пулеметом в первый день битвы на Сомме, я увидел в гостевой книге запись: «Это не должно повториться».

Если бы. . .

Когда изучаешь Первую мировую войну, происходит странная вещь: те давние события постоянно напоминают вам о заголовках сегодняшних газет. Вспомним, к примеру, как она начиналась. Высшие сановники трещавшей по швам Австро-Венгерской империи, напуганные националистическими настроениями среди ее подданных-сербов, хотели расчленить соседнюю Сербию, само существование которой в качестве суверенного государства воспринималось как угроза. Командование австро-венгерской армии даже разработало план вторжения.

Когда летом 1914 года двадцатилетний Гаврило Принцип, серб по национальности, двумя выстрелами убил австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену, у военных появился идеальный предлог, чтобы воплотить этот план в жизнь – хотя убийца был австро-венгерским подданным и какие-либо доказательства причастности белградского кабинета к этому заговору отсутствовали.

Чем больше я узнавал о начале Первой мировой, тем чаще задумывался об американском вторжении в Ирак. Президент Джордж У. Буш и его ближайшие советники давно уже мечтали свергнуть багдадского диктатора Саддама Хусейна. Теракты 11 сентября 2001 года, подобно убийству эрцгерцога, дали им подходящий предлог – хотя никакой связи между их виновниками и режимом Хусейна не было.

Буш ошибочно рассчитывал на быструю победу в Ираке и Афганистане – как и кайзер Вильгельм II, когда объявлял войну в 1914 году. В том роковом августе Вильгельм уверенно обещал своим солдатам: «Вы вернетесь домой до осеннего листопада». Разразившаяся война стоила жизни 20 миллионам людей и опустошила половину Европы.

У политиков и генералов, втягивающих свои страны в вооруженные конфликты, неизменно проявляется неспособность предвидеть проблемы, которые задним числом кажутся очевидными. В 1914 году воюющие стороны развернули на Западном фронте крупные соединения конницы – только у Германии было восемь кавалерийских дивизий, насчитывавших в общей сложности 40000 солдат. Но пулеметы и колючая проволока навсегда поставили крест на лихих кавалерийских атаках. Свои проблемы принес и недавно изобретенный двигатель внутреннего сгорания. Уже в первые недели войны 60% грузовиков наступающей немецкой армии вышли из строя. Это означало, что снабжать войска пришлось по старинке – обозными фурами на конной тяге. Однако на захваченной французской территории для множества обозных лошадей – не говоря уже о бесполезной кавалерии – просто не хватало фуража. Питаясь незрелым зеленым овсом, лошади немецкой армии болели и умирали десятками тысяч, что еще больше замедляло ее продвижение вперед.

Буш и его окружение тоже оказались во власти необоснованного оптимизма: особенно тяжелые последствия имела их уверенность, что иракцы встретят американские войска как «освободителей». Из-за этого они практически не продумали вопрос о том, что делать после падения Багдада. Аналогичным образом, несмотря на вполне доступные печальные примеры из истории, чиновникам из американской администрации как-то не пришло в голову, что при всем недовольстве афганцев талибами, иностранных захватчиков, надолго расположившихся в их стране, они возненавидят еще больше.

Первая мировая напоминает нам: какими бы понятными ни казались мотивы тех, кто вступает в конфликт, неотъемлемой частью определения войны являются непредвиденные последствия. Трудно упрекнуть в чем-либо молодых французов, шедших в бой в августе 1914 года: ведь в их страну и соседнюю Бельгию вторглась многомиллионная германская армия. Как было не встать на защиту Отечества? Но к тому моменту, когда немцы наконец вынуждены были капитулировать, половины французов, которым в 1914 году исполнилось от 20 до 32 лет, уже не было в живых. Столь же страшные потери понесли и другие страны-комбатанты.

Стоила ли игра свеч? Нет, конечно. Голод, на грани которого оказались немцы в годы войны, их унизительное поражение и злополучный Версальский мир сделали практически неизбежным приход к власти нацистов и второй, еще более разрушительный мировой конфликт, в ходе которого Франция была полностью оккупирована Германией.

Тот же вопрос напрашивается и в отношении нынешней войны в Афганистане. Несомненно, первоначальный мотив для этой войны понять нетрудно: ведь именно афганский режим – а не иракский – предоставил убежище организаторам терактов 11 сентября. Однако после почти десяти лет боевых действий число погибших афганцев в десятки раз превысило количество жертв этой террористической атаки – кроме того, убито более 2400 солдат из состава американского, британского, канадского, немецкого и других контингентов коалиционных сил.

Войны часто сопровождаются высокопарной риторикой. Одна французская газета в ходе Первой мировой назвала этот конфликт «священной войной цивилизации против варварства», а немецкая пресса настаивала: Германия спасает «всю западноевропейскую культуру» от уничтожения русскими.

Так продолжается до сих пор. Сегодняшняя военная риторика, естественно, полна упоминаний о самых благородных целях: борьбе с терроризмом, уничтожении оружия массового поражения, распространении демократии, защите женщин от талибов. Но за цветистыми фразами столь же явственно, как и 100 лет назад, проглядывают эгоистические национальные интересы. Можете ли вы представить себе, что Вашингтон преисполнился бы такого же праведного гнева, если бы главным предметом иракского экспорта была не нефть, а репа?

Не сомневаюсь: когда-нибудь о погибших в нынешних войнах будут думать с той же печалью по напрасным жертвам чьих-то ошибок, как мы сегодня вспоминаем миллионы тех, что лежат на бесчисленных военных кладбищах вдоль бывшей линии фронта во Франции и Бельгии. И десятки миллионов американцев ощутят такое же отвращение к политикам и генералам, бездумно распоряжающимся чужими жизнями. Но один вопрос не дает мне покоя: что же нам придется пережить, чтобы мы это осознали?

Адам Хохшильд – публицист, работающий в Сан-Франциско, автор семи книг, в том числе «Призрака короля Леопольда» ("King Leopold's Ghost"). Его последний труд называется «Чтобы больше не было войн: история лояльности и бунтов в 1914-1918 годах» ("To End All Wars: A Story of Loyalty and Rebellion, 1914-1918")