История появления медного кумира на Сенатской площади заслуживает того, чтобы ненадолго забыть о влюблённых. При внимательном рассмотрении памятника Петру I, а также помня о сделанном Пушкиным упоре на том, что всадник МЕДНЫЙ, невозможно игнорировать явную аналогию. Привычка связывать ВСАДНИКА с личностью лишь царя Петра не позволяет видеть четыре самостоятельных «элемента» композиции: Гром-камень в виде застывшей волны, коня, всадника и змею (последняя менее всего привлекает взгляд).
Для начала приведу любопытный материал в тему (с сокращениями), опубликованный в журнале «Звезда» 2003, №5 .

ОМРИ РОНЕН
«Змей»

…Я не помню, когда я увидел в первый раз такое изображение Фальконетова монумента, на котором была бы заметна змея. На медальоне, который привез мне отец из Ленинграда в 1940 году, всадник был показан с левой стороны, где латинская надпись, а змей скрыт гранью Гром-камня. Это — верное воспоминание, так как позже я много раз держал в руках такие маленькие круглые барельефы: один из них сейчас передо мной на письменном столе. Змеи на нем не разобрать. Взамен память подсовывает мне не то плакат, не то карикатуру в “Крокодиле” военного времени: оживший Петр топчет конем обвившего город гада с гаммадионами на чешуе. Я только задним числом замечаю теперь сходство между этим наездником и статуей на медальоне, оставшемся в оккупированном Киеве, и не уверен сейчас, что с германским змеем сражался на картинке Петр в лаврах, а не Александр Невский в шишаке со стрелкой.
Однако с полной достоверностью могу сказать, что имя “Медный Всадник” впервые повстречалось мне только в девять лет. Я читал с увлечением книгу “Сегодня и вчера” Михаила Ильина и остановился на рассказе о том, что, как ни страшен был Медный Всадник, преследовавший Евгения, еще страшнее был, пожалуй, тот гигантский чугуно-меднолитейный всадник, который преследовал девятилетнего мальчика Володю Волкова, отданного в учение к гг. Лангезипен на “Чугуно- и Меднолитейный, Механический и Электротехнический Завод”.
Слова “медный всадник” напомнили мне жуткое либретто оперы Обера “Бронзовый конь”, которую в начале 1944 года транслировало московское радио, как раз когда родители ушли на концерт, а я оставался один в гостиничном номере на Балчуге.
Моя мать ужаснулась, когда я обратился к ней за справками о Всаднике и Евгении, и язвительно сказала: “„Всадника без головы”, небось, сто раз читал?” При случае она раздобыла для меня новый однотомник Пушкина с картинками Добужинского и Бенуа. Вступление к “Медному Всаднику” мне очень понравилось, а история Евгения показалась скучной, за исключением скачки кумира на бронзовом коне.
Интереснее были стихи Блока из серого двухтомника “Библиотеки поэта”: “Он спит, пока закат румян, / И сонно розовеют латы, / И с тихим свистом сквозь туман / Глядится змей, копытом сжатый. // Сойдут глухие вечера, / Змей расклубится над домами, / В руке протянутой Петра / Запляшет факельное пламя”. У Пушкина ничего о змее не говорилось. Я начал расследовать этот вопрос, нашел картинки с изображением Медного всадника и установил, что там их трое на камне, у Маяковского все трое идут в гостиницу “Астория” пить гренадин (“сладкий сироп”, объяснил мне отец), и непонятно, отчего Пушкин умолчал о змее, предоставленном самому себе, пока Петр гонялся за Евгением.
Через сорок лет, уже зная, что змей, помимо своего символического значения, был призван служить всаднику скрытой третьей точкой опоры, я припомнил свое детское недоумение, когда прочитал соответствующее место в изящном исследовании Р. Д. Тименчика:
“Но в пушкинской поэме змеи нет. Почему автор “Медного всадника” отказался от того мотива (в другой раз, в эпиграмме “Лук звенит, стрела трепещет…”, он, наоборот, примыслил пораженное чудовище к статуе Аполлона с луком) — это еще предстоит объяснить пушкиноведам. Может быть, потому, что, как полагал Г. П. Федотов, роль антагониста Петра Пушкин передал водной стихии? Как бы то ни было, Пушкин “подправил” здесь замысел французского скульптора, затушевал деталь бронзовой группы.
Впрочем, и сам скульптор оставил змею как бы в тени. В 1867 году в Петербурге побывал автор “Алисы” Чарлз Доджсон, он же Льюис Кэрролл. Для охотника за парадоксами статуя Фальконе оказалась хорошей поживой. Он записал в дневнике: „Если бы эта статуя была воздвигнута в Берлине, то уж Петра обязательно заставили бы самого приканчивать гадину. А ему это ни к чему. Здесь тема убийства вообще не в почете” (с. 160).
Льюис Кэрролл был внимательным наблюдателем. Змей не сражен насмерть, кажется, даже не сдавлен, он лишь повержен, как древний змий, голова его, “практически не различимая зрителем”, запрокинута навзничь, глаза и пасть раскрыты.
Б. В. Томашевский первый сопоставил стихи Блока о Петре и змее (“И с тихим свистом сквозь туман / Глядится змей, копытом сжатый”; “И если лик свободы явлен, / То прежде явлен лик змеи, / И ни один сустав не сдавлен / Сверкнувших колец чешуи”) со стихами Анненского:
Царь змеи раздавить не сумел,
И прижатая стала наш идол.
“И ни один сустав не сдавлен”. “Царь змеи раздавить не сумел”. Не сумел или не захотел, по замыслу Фальконе? Ведь змея у него олицетворяла зависть, с которой великий скульптор был по собственному опыту знаком <...>
Тот мой русский корреспондент, который все знает и из своих знаний приводит мысли всегда к месту, напомнил мне высказывание Нильса Бора: глубокую, нетривиальную истину отличает от обыкновенной то, что противоположное ей суждение тоже не является ошибочным. На этой антиномичности зиждется не только принцип дополнительности в физике, но и сущность трагического в истории, биографии и искусстве. Есть ложь змея и правда змея, они обе описаны в Библии.
С тех пор как я прочел сначала “Книгу джунглей”, а потом стихотворение Блока “Он спит, пока закат румян...”, змея и Петербург, по отдельности, а иногда и вместе, стали предметом моих медлительных медитаций <...>
Блок сделал в 1910 году загадочную запись: “„Медный всадник”, — все мы находимся в вибрациях его меди”. Минуло немного лет — современники Блока, и дети и внуки последнего поколения петербуржцев, очутились в извивах змеившейся меди, которые назывались “Петроград”, “Ленинград”.
Александр Верт, английский журналист родом из России, часто повторял анекдот: “— Где вы родились? — В Петербурге. — Где вы выросли? — В Петрограде. — Где вы живете? — В Ленинграде. — Где бы вы хотели жить? — В Петербурге”.
В начале лета 2000 года я прилетел в Петербург на конференцию в память Е. Г. Эткинда, но запомнил из нее только встречи в кулуарах, да внезапную мглу и блеск молний за окнами дворца Кушелева-Безбородко. Петербург поглотил меня, как Каа завороженного Бандар-лога.
С тех пор я зачастил туда и, кажется, начал понимать, что тревожило меня в детстве, когда я разглядывал змею, обвившую копыто скакуна.
“Медный Всадник” Пушкина и “Медный змий” Бруни, известный мне по ветхой книжке “Священная история в картинках”, которую я нашел на даче в Корчах под Киевом летом 1946 года, очутились поблизости друг от друга в моей памяти, но этого соседства я до недавних пор не сознавал.
Из всех специалистов, кажется, один лишь Р. Д. Тименчик упомянул о Медном Змее в связи с Медным Всадником (“Печальну повесть сохранить…”), разбирая стихотворение Владимира Нарбута “Аничков мост” (1913). Нарбут описывает опустошительный, апокалиптический побег четырех клодтовских коней с моста вдоль по Невскому: “Четыре черных и громоздких, / Неукрощенных жеребца / Взлетели — каждый на подмостках — / Под стянутой уздой ловца. // Как грузен взмах копыт и пылок! / Как мускулы напряжены! / Какой ветвистой сеткой жилок / Подернут гладкий скат спины! // Что будет, если вдруг ослабнет, / Хрустя, чугунная рука / И жеребец гранит царапнет / И прянет вверх от смельчака? // Куда шарахнутся трамваи, / Когда, срывая провода, / Гремящая и вековая, / На Невский ринется руда? / Не тот ли снова властно сдержит / Несокрушимый этот вал, / Кто сам стремится, длань простерши, / Кто даже бурю усмирял? // И не пред ним ли, цепенея, / Опять взлетевши на дыбы, / Застынут, как пред оком змея, / Крутые конские горбы?”
Не все находят убедительным истолкование стихотворения Нарбута у Тименчика. Ведь Петр своим гипнотическим, змеиным взором заставляет коней оцепенеть, а это не увязывается специфически с библейским эпизодом об исцелении подобного подобным. Однако сопоставление кажется оправданным внутренне. Вне зависимости от стихов Нарбута, по поводу которых Тименчик сделал свое наблюдение, сюжет о медном змее неотделим теперь для меня от образа медного всадника.
М. Б. Мейлах отлично изложил этот библейский рассказ с его этимологизирующей игрой слов в оригинале: нехаш (змей), нехошет (медь). В Библии говорится так: “4 … И стал малодушествовать народ на пути. 5 И говорил народ против Бога и против Моисея: зачем вывели вы нас из Египта, чтоб умереть нам в пустыне? Ибо здесь нет ни хлеба, ни воды, и душе нашей опротивела эта негодная пища. 6 И послал Господь на народ ядовитых [в оригинале: “жгучих”] змеев, которые жалили народ, и умерло множество народа из сынов Израилевых. 7 И пришел народ к Моисею и сказал: согрешили мы, что говорили против Господа и против тебя; помолись Господу, чтобы Он удалил от нас змеев. И помолился Моисей о народе. 8 И сказал Господь Моисею: сделай себе змея и выставь его на знамя, и ужаленный, взглянув на него, останется жив. 9 И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив” (Числа, 21).
Поразительный случай освященного сотворения спасительного кумира в Библии — явно противопоставленный эпизоду с погибельным золотым тельцом! Евреи кадили медному змею, ласково называя его “Нехуштан”, вплоть до дней благочестивого царя Езекии, который повелел его истребить (4 Царств, 18, 4).
Еще поразительнее то место в Евангелии от Иоанна (3, 14-15), где Иисус сравнивает себя с этим змеем: “И как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную”.
В чем связь между библейским медным змеем и петербургским сюжетом в русской истории? Уже Феофан Прокопович назвал Петра Моисеем России. Как Израиль против Моисея на пути в обетованную землю, Россия роптала против Петра и Петербурга: “Нет, не змия всадник медный / Растоптал, стремясь вперед, / Растоптал народ наш бедный, / Растоптал простой народ” (эпиграмма из альбома Н. Ф. Щербины).
Много ядовитых змей было ниспослано России, прежде чем ропот смолк…

1.
[360x240]

2.
[150x206]

3.
[240x315]
Александр Блок
Петр

Он спит, пока закат румян.
И сонно розовеют латы.
И с тихим свистом сквозь туман
Глядится змей, копытом сжатый.

Сойдут глухие вечера,
Змей расклубится над домами.
В руке протянутой Петра
Запляшет факельное пламя.

Зажгутся нити фонарей,
Блеснут витрины и тротуары.
В мерцанье тусклых площадей
Потянутся рядами пары.

Плащами всех укроет мгла,
Потонет взгляд в манящем взгляде,
Пускай невинность из угла
Протяжно молит о пощаде!

Там, на скале, веселый царь
Взмахнул зловонное кадило,
И ризой городская гарь
Фонарь манящий облачила!

Бегите все на зов! на лов!
На перекрестки улиц лунных!
Весь город полон голосов
Мужских – крикливых, женских – струнных!

Он будет город свой беречь,
И, заалев перед денницей,
В руке простертой вспыхнет меч
Над затихающей столицей.

1904

Иннокентий Анненский
Петербург

Желтый пар петербургской зимы,
Желтый снег, облипающий плиты...
Я не знаю, где вы и где мы,
Только знаю, что крепко мы слиты.

Сочинил ли нас царский указ?
Потопить ли нас шведы забыли?
Вместо сказки в прошедшем у нас
Только камни да страшные были.

Только камни нам дал чародей,
Да Неву буро-желтого цвета,
Да пустыни немых площадей,
Где казнили людей до рассвета.

А что было у нас на земле,
Чем вознесся орел наш двуглавый,
В темных лаврах гигант на скале, –
Завтра станет ребячьей забавой.

А на что был он грозен и смел,
Да скакун его бешеный выдал,
Царь змеи раздавить не сумел,
И прижатая стала наш идол.

Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,
Ни миражей, ни слез, ни улыбки…
Только камни из мерзлых пустынь
Да сознанье проклятой ошибки.

Даже в мае, когда разлиты
Белой ночи над волнами тени,
Там не чары весенней мечты,
Там отрава бесплодных хотений.

1910

Александр Блок

Вися над городом всемирным,
В пыли прошедшей заточен,
Еще монарха в утре лирном
Самодержавный клонит сон.

И предок царственно-чугунный
Все так же бредит на змее,
И голос черни многострунный
Еще не властен на Неве.

Уже на домах веют флаги,
Готовы новые птенцы,
Но тихи струи невской влаги,
И слепы темные дворцы.

И если лик свободы явлен,
То прежде явлен лик змеи,
И ни один сустав не сдавлен
Сверкнувших колец чешуи.

1905
http://hyperborea.liveforums.ru/viewtopic.php?id=15