[показать]


Письмо третье.


Смена впечатлений, никаких обязательств, нет постылой скрипки. На пятнадцатом году жизни быстро вернулись свежесть щек, яркость губ, блеск глаз. А вот голова была еще чрезмерно набита нездоровым любопытством и вопросами.

Скажу честно, что книги из библиоте­ки отца окончательно уничтожили инте­рес к Машиной литературе, только неко­торые непонятные слова и образы еще прочно застряли в голове и назойливо требовали разъяснения.

Например, мне хотелось обязательно увидеть собственными глазами, во что бы то ни стало, как выглядят „любовница", „любовник" и „дама полусвета".

Все эти облики жили неопределенны­ми очертаниями в уме. И таилось в них что-то полуосознанное, предчувствие че­го-то нового, несказанно волнующего, интересного.

„Дама полусвета" была особенно та­инственна, даже волшебна. Сумерки, при­

тушенный свет, туман дымка, густая вуаль спутыва­ли мои мысли и представление о ней. Она была по­ложительно недоступна моему пониманию и была выше моего воображения. Спросить было не у кого, да даже и в голову не приходило, это было что-то личное, свое, затаенное. А у отца с матерью опасно — оба спросят: „Это у тебя откуда?" И вот наконец мое желание исполнилось.

Мы сидели с мамой в верхнем парке в Алупке на скамеечке. На другом конце ее сидели две дамы. Одна из них сказала:

— Вот идет его любовница...

Что говорили они еще о даме, которая медленно шла мимо нашей скамейки, я уже не слушала. Я впи­лась в нее, в „любовницу". Я... я все забыла. Я была зачарована видением, которое медленно приближа­лось. Никакими словами тогда и теперь нельзя опи­сать, а можно только чувствовать ту подлинную красоту, на которую вы можете смотреть, смотреть не отрываясь, и еще, и еще без конца.

Не всякая красота имеет тайну обаяния, тайну владения и старым и малым, и тайну взять ваше сердце и унести с собой. Вот, как хороша была „лю­бовница". На мой восторженный взгляд она ответи­ла мне улыбкой. Конечно, у меня голова кругом по­шла, сердце захолодело, и было сладко, радостно. Очнулась я, когда она уже далеко от нас отошла.

Моя мать была углублена в чтение книги. Что там музыкальная карьера, что скрипка! Я решила быть „любовницей" и мысль о скором возвращении домой меня совсем не радовала. Но это еще не конец.

По возвращении из Крыма я стала чаще и чаще участвовать в музыкальных вечерах, устраиваемых у нас дома два раза в месяц, и также оставаться к ужи­ну. Я была в той поре девичества, когда из питомни­ка тебя переносят в оранжерею и быстро выгоняют, как редкий цветок, я сразу выросла, мои платья ста ли длиннее и фасоны подчеркивали достоинства мо­ей фигуры. Мои волосы закручивались на ночь в ло­коны, правда, не всегда было удобно спать, но за кра­соту можно и пострадать. Я незаметно стала входить во все тонкости прихорашивания, и в первую очередь я тянулась к красивой прическе, для этого мне надо было, чтобы волосы и с боков на висках тоже были волнистые. Это завоевание шло медленно, и площадь завивки все более и более расширялась.

Не встречая протеста в глазах моих родителей, я делалась смелее и смелее. Во мне просыпалась весна с певуньями-птичками, молодой травкой, проталин­ками и с весенним, сладко радостным опьяняющим воздухом. Я дольше и дольше уделяла время зеркалу, мне хотелось добиться лучезарного взгляда „любов­ницы", ее обаяния и еще чего-то, что я только чув­ствовала, но уловить, чему подражать не удавалось.

После встречи с „любовницей" все мое детское ушло вместе с фасонами старых платьев, с постоянной косой, с обязательством быть в кровати в восемь часов вечера. В размеренность жизни — все по часам — во­рвались вольность, что-то свое, не подчиняющееся. Яд самовлюбленности, торчание перед зеркалом больше, чем надо, излишнее внимание к туалетам, прическам и ко всем мелочам, касающимся моей внешности, как буйное наводнение, подхватывало меня.

Я ловила на себе взгляды и мужчин на улице, и тех, которые бывали у нас. Я старалась делать „том­ную улыбку" (тоже из книжки) и замечала часто, что восхищение уступало место недоумению и во­просу. Очевидно, „томная улыбка" приближалась скорее к кривлянию, неестественности, к гримасе.

В момент перехода из детства в юность, я очу­тилась на опасном пути. Пустота, тщеславие и, по­вторяю, страшная самовлюбленность. Неожиданный случай спас меня от всех вывихов, и жизнь, и пред­меты встали на свои места.

Однажды отец назвал ряд вещей для квартета, трио и соло, к следующему музыкальному вечеру, и заметил, что у нас будет известный музыкальный критик и примет участие в квартете на виолончели. Партия отца всегда был рояль.

Обычно я волновалась и временами ненавидела эти вечера, но сейчас „любовница" заслонила дей­ствительность, и я жила в мире фантазий, в мире собственных воздушных, нездоровых замков.

Можно сказать, что вечер прошел блестяще. Проснувшееся кокетство, новый туалет, необыкно­венно удавшаяся прическа, появление чего-то еще не совсем определившегося, но отраженного в зер­кале сегодня, подняло настроение и кружило голову.

За ужином моим кавалером был музыкальный критик. Он не был стар и не был молод. Я не суме­ла тогда определить его возраст. Но он был почему-то мне ужасно неприятен. Он восхищался больше мною, чем моей игрой на скрипке, в неслыханных мной раньше тонах и выражениях. Я почему-то ис­пытывала чувство стыда, как будто я была без коф­точки. Когда он перешел к ожидающей меня блестя­щей карьере, я сказала, что музыкальная карьера меня совсем не интересует, и что я буду только „лю­бовницей". Сказано это было довольно громко и не­зависимым тоном. Мгновенно я почувствовала на себе взгляды присутствующих. Взгляды вопроса, не­доумения, удивления, и у всех в глазах притаился смешок, насмешка. Затем жуткая тишина. Я поняла, что я сделала что-то ужасное, в сторону отца и ма­тери я боялась взглянуть. Мучительно замирало мое полувзрослое, полудетское сердце. Несмываемый позор. Жгучий стыд. Безвыходность. „Умереть, умереть, это единственный выход", — решила я. Все случившееся заняло не больше минуты. Спокойный голос отца положил конец оцепенению.

— Таня, принеси, пожалуйста, я забыл у тебя очки. Когда я покидала столовую, передо мной мелькнуло лицо музыкального критика с открытым мокрым ртом и с буквально выскочившими из орбит прыгающими глазами.

У лестницы отец догнал меня. Он был бледен, страшно взволнован и не мог говорить. Взяв мою руку, быстро, быстро гладил ее, как бы успокаивал меня и... поцеловал ее, мою руку.

— Девочка* не приходи вниз. Завтра поговорим. Спи с Богом, — порывисто, быстро перекрестил ме­ня и вернулся в столовую.

* * *

Сколько я ни думала, почему отец поцеловал мне тогда руку, юной, пятнадцатилетней девочке, своей дочери, но я даже и теперь не могу дать дру­гого объяснения как то, которое я внутренне почув­ствовала и пережила тогда.

Я была живая, чуткая, наблюдательная, но очень самолюбивая девочка, и отец всегда щадил меня. Он знал, что мне довольно одного слова, взгляда, и даже молчаливого его неудовольствия было достаточно. Ко мне никогда не было приме­нено каких-либо окриков, острасток, наказаний. Слово „нельзя" для меня было непреложным зако­ном, с самого раннего детства, а тут, представьте, почти полувзрослая, полубарышня очутилась в скандальном, глупом положении.

Насмешка всегда оскорбительна, даже от одно­го лица, а за столом, насколько я помню, было око­ло двенадцати человек. Отец учел мое отчаянное душевное состояние и мою „горячую голову" и проявил себя, не как отец, не как судья или обви нитель, а как друг. Словно случилось все по его ви­не, по его недосмотру.

И действительно, с какой мягкостью, тактом, любовью, я бы сказала мудростью, отец подошел к

случившемуся. Он беседовал со мною, как со взрос лой, как с равной, как самый близкий друг, который так же страдает, как и я.

Я рассказала отцу все про Машины книги, и как брала запрещенные книги из его библиотеки, все му­чившие меня вопросы, все-все, и встречу с „любов­ницей". Отец спокойно, никого и ничего не унижая, раскрывал предо мной книгу жизни и назначение человека. Он мудро и осторожно сдувал с меня пыль мишуры, уродливой фантазии, самовлюбленность. Он внушал, что красота и богатство дается Богом, и что человек ответственен за них и не имеет права ими злоупотреблять. Он пощадил даже мою „любов­ницу", уверив меня, что дамы ошиблись, что ими ру­ководило недоброе чувство, что истинная красота чиста и непорочна.

Он пощадил мой идеал красоты и обаятельности, сняв с нее, с моей красавицы, неподобающую ей эти­кетку, что я поняла много позднее. Отец взял с меня слово приходить к нему со всеми вопросами и, в осо­бенности, с непонятными словами. Он понимал и учитывал мою повышенную во всем восприимчи­вость, болезненно-уродливую фантазию, и уводил меня из мира неестественности, с большим терпени­ем, шаг за шагом, день за днем. За три года, которые он еще прожил, все свободное время он отдавал мне.

И я всегда несу тебе, отец, цветы — цветы ду­ши моей, все лучшие побуждения, все чистые жела­ния и горячую благодарность за посев знания, само­контроля и высокой этики. Мир праху твоему!