ПРЯХА (ПРЯЛЬЯ). Лицо женского пола, владеющее умением прясть.
Статус П. определялся ответственностью самого прядения — главного
женского занятия, которым мужчины никогда не занимались. По народным
представлениям, прикосновение мужчины к веретену лишало его силы и
ловкости, а неправильное обращение П. с куделью могло сделать
женщину мужеподобной: у нее начинала расти борода.
Жизнь крестьянки с ранних лет была связана с прядением и с его
атрибутами. Девочке, чтобы она легко приобщалась к прядению,
перерезали пуповину на прялке или веретене, а также прикладывали эти
предметы к новорожденной. Старались отрезать пуповину так, чтобы она
упала на женскую работу, в частности, пряжу. Кроме того, помещали в
ее колыбель детскую прялку. Пожелания стать хорошей П. произносились
на родинах: «Чтобы тонко пряла, часто ткала, рукодельничала» (9, с.
33). Во время крестин, возвращаясь из церкви, крестная брала кудель
и садилась прясть, чтобы девочка успешно овладела этими операциями;
с той же целью ребенка передавали крестной через прялку. С 5—6 лет
девочку начинали учить прясть и ей впервые разрешали спрясть нитку
из грубой шерсти или очесов. Пряжу затем сжигали, а золу девочка
должна была съесть, запив и закусив кусочком хлеба, под приговор:
«Ета зъяси — будщи хорошая пряха» (5, с. 58). В некоторых местах она
глотала дымок от зажженной пряжи, чтобы работа в ее руках горела.

Прядением, как правило, занимались девушки. К моменту достижения
совершеннолетия они полностью осваивали это мастерство и становились
искусными П., что, по народным представлениям, предсказывало
счастливую любовь и замужество.
Связь прядения и удачного замужества прослеживается во многих
магических действиях добрачной, свадебной и семейной обрядности.
Так, девушки пряли «благовещенскую» или «четверговую» нить с
приговором о суженом, гадали о браке на «новине» (спряденных и
сотканных холстах), во время ее расстилания, молились о даровании
умения «прясть, ткать и узоры брать» (12, с. 162), то есть
приготовить себе приданое. Хлестали сватов мотком ниток для удачного
сватовства. Известны свадебные приговоры, в которых выступает
символика «недремавшей» невесты: «Наша молода не спала, не дремала,
тонко пряла, звонко ткала, бело белила и нас подарила» (8, с. 133).
Кроме того, на второй день свадьбы свекровь во время утренних
хозяйственных заданий поручала молодице спрясть нитку, а в течение
специальной «прядильной недели» Великого поста молодицу приучали к
новой жизни в кругу женской родни мужа.
Тема прядения и девушка-П. широко представлены в песенно-игровом
фольклоре молодежи. Так, весной девушки исполняли веснянки, призывая
птиц, которых просили принести весну и атрибуты рукоделия:

Жаворонки... принесите весну...
С пряльцем, с донцем,
С кривым веретёнцем!

В таких играх, как «просо» и «мак», которые сопровождались игровыми
песнями — «А мы просо сеяли», «На горе мак», «Посею я маку»,
одновременно разворачивался «растительный» сюжет, символизирующий
половое созревание девушки, и раскрывался мотив обучения ее
рукоделию, в частности прядению. Так, в хороводной игре «просо»
новую девушку обучали ремеслу П.-ткахи:
Не пряха была,
Не ткаха была...
«Не тужи, мати, не печалься!
Уж мы станем учить —
Переучивать.
У нас будет ткаха,
У нас будет пряха»...

Вообще, мотив П. и прядения присутствует в хороводных игровых
песнях. Существовал набор хороводных песен, под которые «собирался
хоровод», при этом движения хоровода изображали процесс прядения и
снования. Во время исполнения песни «По улице шла, клубок ниток
нашла» присоединение к хороводу новой девушки происходило под слова:
«Клубок катится — нитка тянется», что воспроизводило прядение нити.
В игре «дрема», особенно в ее варианте «дрема с куделью», происходит
символическое посвящение девушки в П. — мастерицу и невесту. Девушка
становилась в центре хоровода и изображала П., дремлющую во время
работы. Остальные участники, исполняя песню изображали указанные в
ней действия: пробуждали Дрему и на ее место ставили другую девушку
из круга. Согласно интерпретации этой игры Т. А. Бернштам, дремлющая
молодица Дрема-непряха противопоставляется недремлющей девушке — П.
Мотив прядения в подобных играх тесно связан с любовными отношениями
молодежи и молодоженов. Молодица, которая была непряхой, то есть
ленивой в девушках, становилась Дремой и выходила замуж за «старого»
— «холостого полюбить — самопряхой надо быть» (11, № 599), либо
превращалась из П. в непряху: «веретёнушко не вьется, куделенко не
прядется» (1, с. 24); молодица, ставшая Дремой-непряхой, теряла
женскую привлекательность.
Девушки, проходя через игровой «переходный» обряд «дремоты»,
олицетворяющий сон и смерть (с последней в мифопоэтической традиции
связана женская покровительница прядения), и преодолев образ
Дремы-непряхи, получали возможность участвовать в ритуальных
молодежных играх и символически обучались мастерству прядения, что,
в свою очередь, соответствовало половой зрелости и брачным
перспективам.
По умению девушки прясть судили о ее земной и загробной судьбе. Так,
по народным представлениям, плохую П. на земле ждут одиночество и
греховная жизнь, а после смерти она встанет «со столбом» или будет
«пасти козлов» (символ похоти). Интересен культ поморской
девушки-П., утонувшей во время шторма вблизи беломорского островка
Полта(м)-Корга (между р. Кемью и Сорокой) и совершавшей после смерти
чудеса исцеления. В легенде девушка либо плывет с прялкой по ягоды,
либо является людям после смерти с просьбой о. захоронении, либо ее
находят мертвой и сидящей на прялке. С прялкой девушку и хоронят,
построив «на косточках» часовню, где и происходят «чудотворения».
Прялка предстает символом умершей девушки, которая достигла
совершеннолетия («полной девкой заводилась»), была непорочной («ни
одного мужика не знала») и стремилась к святости.
Образы П. и непряхи раскрываются в сказках. Одним из ярких сказочных
персонажей была невеста Финиста Ясна Сокола. Она находила своего
жениха с помощью нити, прядущейся из «серебряного донца — золотого
веретенца», или вышивания по «серебряному пяличку золотой
иголочкой». В фольклорных сюжетах прядение прививало навыки, которые
выражали «зрелость» невесты: по изготовленной чистой и тонкой пряже,
по умению определить количество вещей, что из этой пряжи можно
сделать. Например, в заонежской сказке «Про Ивана-царевича» две
сестры хвастаются тем, сколько вещей они могут изготовить из своей
пряжи, если к ним посватается царевич: старшая — полотенце и
простыню, средняя — полотенце, порты и настилальник (простыню).
Но не все девушки становились хорошими П. Так, в шуточном игровом
фольклоре рисуется образ непряхи:

Жила-была Дуня,
Дуня-тонкопряха.
Вали-вали, Дуня,
Дуня-тонкопряха!
Пряла наша Дуня
Ни толсто, ни тонко,
Ни толсто, ни тонко,
Потолще каната,
Потолще каната,
Потоньше оглобли.

Ей противопоставлялась невеста Марья, привораживающая жениха своей
тончайшей пряжей.
Показать свое мастерство П. девушка могла на посиделках (попрядухах,
попрядках, супрядках), куда приходили и парни. Работали девушки в
осенне-зимнее время: в период осеннего поста
(Филипповского-Рождественского): отдельные работы продолжались до
Масленицы. На посиделках важная роль отводилась прялке, которая
определяла индивидуальное девичье место (у П., занявшей чужое место,
прялку выкидывали на дорогу). В северно-русских и западно-русских
областях парни должны были просить разрешения войти на посиделку под
окном или в дверях избы, что называлось «проситься за прялку»,
«сесть под прялку». Чтобы получить «прялочное место», парень выкупал
прялку или ее захватывал, если девушка выходила из избы, при этом он
имел право сесть только на колени к девушке. Пересесть на скамью
разрешалось в процессе игры: «в местечки», «в соседи», которые
сопровождались «выкупом» прялки, веретена, кудели, пряжи. Если
девушка отказывала в выкупе (поцелуе), то парень мог ее опозорить —
из мести или хулиганства он поджигал, путал пряжу или кудель,
обвивал себя ею, ломал веретено или прялочный гребень, прятал
предметы для прядения.
В Новгородской губ. местные парни, приходя на посиделку, зажигали
свечи у прялок девушек, которым они отдавали предпочтение, при этом
у некоторых горело не по одной свече, а «чужаки» обходили всех
девушек, поджигая у каждой кудель. В Вологодской губ. поджигание
посредине избы общей кудели, надерганной с каждой прялки, говорило о
начале игры «женитьба». Девушки и парни гадали по кудели о своей
судьбе, что называлось «на городок»: парень клал на стол или лавку
скрученный вокруг пальца клочок кудели и поджигал, затем смотрел,
«куда ворота откроются» — туда жениться идти. Если поведение девушки
не соответствовало принятым нормам, то ее могли наказать: за измену
выкашивали посеянный ею лен; за неучастие в молодежных собраниях и
разглашение групповой тайны ломали гребень или лопасть прялки,
путали кудель, рвали пряжу.
Последний день супрядок сопровождался различными обрядами. Так, в
Смоленской губ. девушки пели:

Девушки — свет,
Голубушки — свет,
Початычка нет!
Бярите гребенки,
Чашите галовки:
Пара да двара (расходиться).

В обычной жизни после выхода замуж женщина не расставалась с прялкой
и не переставала прясть, хотя по статусу молодицы как бы теряла свое
значение П. В традиционных представлениях девушка — П., а молодица —
непряха. Для женщины главным становилось ткачество.
Значение прядения было так велико, что оно с древности, так же как и
ткачество, являлось символом женского труда, а П. имели своих святых
покровителей. Так, уже на византийских мозаиках и миниатюрах IX в.
Богородица изображалась с веретеном и пряжей; из Византии это
изображение пришло на Русь. А прядение, наряду с колодцем и
Священным Писанием, стало одним из трех легендарно-иконографических
символов Благовещения.
Непосредственной покровительницей женской зимней работы, в первую
очередь прядения, а также самих П. была св. Параскева Пятница, образ
которой зачастую сливался с Богородицей. Обе они представлялись
защитницами женщин, распорядительницами браков, покровительницами
дома и женских занятий. В древности существовала языческая богиня-П.
Мокошь — женское божество древнерусского пантеона, которая, в
народных представлениях, была женщиной с большой головой и длинными
руками, прядущей в избе по ночам. По поверьям, П. не разрешалось
оставлять кудель открытой, а «то Мокша опрядет». Параскева Пятница
заимствовала занятие Мокоши, а затем и покровительство пряхам и
прядению, поэтому ее называли Льняницею: «На Парасковию-Льняницу
начинают мять и трепать лен». П. приносили св. Параскеве Пятнице
жертвы — бросали в колодец кудель. Назывался такой обряд «мокрида»,
что соотносилось с именем Мокоши и имело общий корень со словами
«мокрый», «мокнуть» или «mokus» — прядение. В качестве приношения
вычесанная льняная кудель или выпряденные нитки оставлялись П. у
святых источников, посвященных св. Параскеве, при этом говорилось:
«Угоднице на чуловки!»; «Матушке Пятнице на передничек!» (7, с.
194).
В канун дня Параскевы-Льняницы приготовляли первину льна,
посвященную этой святой, и приносили для освящения в церковь, а
затем прикрепляли к образу св. Параскевы. В этот день устраивались
«льняные смотрины» — женщины выносили вытрепанный ленпервак на
улицу, демонстрировали друг другу, хвалясь своей работой. Девушки
стремились показать свое «льняное искусство» парням и будущим
свекровям.
Чтобы покровительство св. Параскевы не покинуло П., надо было
соблюдать определенные правила и не нарушать запретов. Так, в день
памяти святой и во все пятницы не разрешалось прясть: «а то у
Параскевы Пятницы засорятся глаза»; «в пятницу не только нельзя
прясть, но даже иметь в доме конопель»; «кто прядет в пятницу, у
того на том свете слепы будут отец с матерью» («кострыкой глаза
запорашивает»); «не прясть в пяток, потому что в этот день Спаситель
претерпел оплевание, а на пряжу нельзя не плевать». В случае
несоблюдения запретов Параскева Пятница сурово карала — скручивала
П. пальцы на обеих руках и покры¬вала их заусеницами. По легенде
Ярославской губ., Пятница наказала П., которая работала в ее день.
Железной спицей, которой прикрепляют кудель льна к копылу, она
истыкала женщину до полусмерти. По другому поверью, Параскева
подбрасывает веретено в окно женщине, прядущей накануне пятницы, и
одобряет ее, когда та догадается выбросить веретено обратно в окно.
Прядение и ткачество нашли отражение в обрядах, которые раскрывают
мифологическое значение этих занятий как «творения мира». Сюда можно
отнести изготовление женщинами обыденной (т. е. сделанной за один
день) нити, пряжи или холста, а также изделий из него — пелены или
полотенца. Обыденная новина выполнялась для сохранения общественного
благополучия — для охраны домов и селений, скота от возможных
несчастий. Обряд изготовления новины за один день воссоздавал
архаические представления о женском творении мира.
Образ П. существует не только в человеческом обличье. Так, роль П. в
животном мире, по представлениям русского народа, воплощает
горностайка, персонаж сказов об ивановских ткачах Владимирской губ.
В них рассказывается о горностайке — «доброй рукодельнице: что
спрядет, что соткет — простым людям в прок идет». Она «лапками
стежку шьет — стежка серебром сияет», так как прядет не простую
пряжу, а снежную.
В среде низшей демонологии П. выступает кикимора. Она невидимо
прядет в избе ночью, часто только в Святки, в те двенадцать дней
января, которые определяют ход всего будущего года, предвещая этим
изменения в судьбах домочадцев. Если кикимора прядет на передней
лавке, то это к смерти кого-либо из обитателей дома. Прядет кикимора
не обычным способом: она подпрыгивает или сучит нитки «наоборот».
Такой способ прядения имеет особый, колдовской смысл. В частности,
невеста накануне свадьбы «от себя» прядет суровую нитку — оберег от
колдунов. «Оборотные» нитки, изготовленные в праздники, играли
важную роль в домашней жизни и обрядности. Так, в Великий четверг
женщины пряли нитки «наобоко" и в случае болезни перевязывали ими
руки и ноги. При опахивании села от эпидемий из этих нитей делали
вожжи. В этот же день пряли левой рукой на каждого члена семьи по
нити и привязывали их к березе: у кого нить пропадет — тот умрет.
Такая нить соответствует «нити судьбы» человека.
Прядение, особенно в большие годовые праздники, могло повлиять на
здоровье людей, животных, на благополучие дома. Так, прядение
заговоренной шерсти служило «для чарования скота и дома». Поэтому не
разрешалось прясть и ткать по большим праздникам, так как в
«поворотные», «переходные» моменты (Рождество, Святки) мир мог быть
как правильно, так и неправильно «свит, сплетен, сшит или спряден,
соткан» (6, с. 172).
Литература:



"Вологодчина: невостребованная древность" М.В. Суров., Вологда 2001
г.
ВОЛОГОДСКИЕ ПРЯЛКИ
Одним из интереснейших явлений в русском народном искусстве стали
деревянные ручные прялки — древнейшие приспособления для
изготовления пряжи. И хотя в процессе прядения основную роль всегда
играло веретено, именно прялке суждено было стать символом женского
рукоделия, а в обобщенном смысле — и символом женской доли.
В русской традиции пряхам покровительствовала богиня Макошь (Мокошь)
— единственное женское божество в составе киевского пантеона
Владимира. С принятием христианства функции Макоши перешли к св.
Параскеве Пятнице, однако образ ее в севернорусской вышивке
продолжал господствовать вплоть до начала XX века.

1. Вологодские прялки-копылы. Конец XIX в. Никольский район.

По повериям, Макошь наблюдала за прядущими женщинами и строго
наказывала тех из них, кто осмеливался прясть в посвященные ей
праздничные дни или выказывал нерадение. Если пряха дремала, а
веретено ее продолжало вертеться, считалось, что за нее прядет
Макошь. Отголосок почитания невидимой пряхи Макоши сохранился также
в обряде «мокрицы» — жертвоприношения св. Параскеве Пятнице, во
время которого женщины бросали в колодец кудель и пряжу.
Вся жизнь русской женщины была так или иначе связана с прялкой. Еше
в пятилетнем возрасте ее сажали за маленькую скромную детскую
прялочку, на которой она выпрядала свою первую нить. Впоследствии
эту нить нередко использовали в качестве оберега. Так, например,
перед свадьбой мать опоясывала ею свою дочь-невесту по голому телу,
чтобы уберечь ее от порчи и сглаза. За годы девичества она должна
была наткать и напрясть столько, чтобы хватило и на приданое, и на
красивый костюм, и на подарки родным. Самыми обидными прозвищами для
девочек-подростков были «непряха» и «неткаха». Для того, чтобы
«привязать» новорожденную девочку к рукоделию, пуповину ее обычно
перерезали на веретене (у мальчиков, соответственно, на стреле или
топорище).
Когда девушка становилась взрослой, для нее покупали новую нарядную
прялку или дарили ей старую, доставшуюся от бабушек и прабабушек.
Если отец девушки был мастеровым, он изготавливал ей прялку
собственноручно, вкладывая в нее всю свою душу. Довольно часто муж
дарил прялку любимой жене, но в очень редких случаях — парень
девушке. Подобные утверждения маститых искусствоведов не имеют под
собой никакой почвы: принос женихом прялки до сих пор не
зафиксирован ни в одной свадебной традиции.
Доминирующую роль играла прялка на знаменитых «посиделках» или
«супрядках», которые в Вологодском уезде начинались с «филлиповок»,
т. е. с 14 (27) ноября и продолжались до самой Масленицы. Церемонии
посиделок подробно описаны в этнографических материалах, из которых
видно, что к играм и танцам молодежь обычно приступала только после
того, как иссякали «уроки», т. е. принесенная из дому кудель для
пряжи. Причем в некоторых случаях девушки прибегали к хитрости:
«Некоторые славнухи... украдкой приносят с собой уже готовую пряжу,
так как заботливые матери каждый раз у возвратившейся с посиденки
дочери осматривают, много ли напряла за вечер, а в иной веселый
вечер, между тем, не удается и преслицыто в руки взять»1.
Прялка на посиделках выступала своего рода «визитной карточкой»
девушки, поэтому ее украшению придавалось особенное значение.
«Девичий быт всегда разукрашен и декоративен,— пишет В. С Воронов,—
прялка, стоящая рядом с пряхой, украшала ее наравне с одеждами,
бусами и лентами»2.
По своей конструкции русские деревянные ручные прялки делились на
корневые (копылы) и разъемные (составные). И те, и другие состояли
из двух главных частей — вертикальной лопасти, на которой
укреплялась кудель, и горизонтального донца, на котором сидела
пряха. Соблюдая некий фальшивый «кодекс приличия», ученые до сих пор
не решались назвать прялочное донце тем именем, которое в ходу у
подавляющего большинства жителей севернорусских деревень. Я же
считаю, что в этом случае ложная скромность только мешает делу и
искажает пресловутую «научную объективность», которой так кичатся
корифеи науки. Реальность же такова, что во всех деревнях
Вологодчины (да и не только) местные жители называют прялочное донце
«поджопницей», и ничего «неприличного» в этом слове я лично не
нахожу. Корневые прялки вырезались из целого куска дерева: донце— из
корня (копыла), лопасть — из «прямизны» (древесного
8. Прялки с вазонами. Начало XX в. Вытегорский район.

ствола). Почти все прялки, бытовавшие в Вологодской губернии,
относились к этому древнейшему типу.
Первоначальную классификацию русских прялок привел в своем
знаменитом альбоме А. А. Бобринский3. Он разделил их на восемь
типов: шесть — по географическим признакам и два — по технике
обработки. В. С. Воронов также принял за основу классификацию А. А.
Бобринского, но изменил некоторые названия и сократил количество
типов прялок до семи: ярославский, вологодский,
ярославско-костромской, архангельско-вологодский, поморский,
мезенский и тверской. Авторы каталога «Русские прялки» (Л., 1971)
предпочли более длинный список: городецкие, ярославские,
костромские, новгородско-петербургские, тверские, вологодские,
олонецкие, северодвинские, мезенские, поморские.
Ни одну из этих классификаций нельзя назвать достаточно полной и
объективной, поскольку точные границы бытования того или иного типа
прялок определить практически невозможно, а, стало быть, любые
наименования таких типов являются всего лишь условными. Нечто
подобное можно наблюдать и в археологии, где определенной группе
предметов непременно присваивается громкое наименование той или иной
«культуры», хотя наименование это, по сути, увязывается лишь с
местом первых находок: например, андроновская культура — с селом
Андроново, дьячковская — с селом Дьяково и т. д.
3 Бобринский А. А. Народные русские деревянные изделия. Вып. 1, М.,
1910, С. 10.
Настоящее исследование не ставит перед собой цели описать все
разновидности русских прялок и ограничивается теми их видами,
которые бытовали на территории бывшей Вологодской губернии.
Разумеется, ученые не преминули подвергнуть классификации и
вологодские прялки. Вот, например, к какому «сенсационному» выводу
пришла одна из исследовательниц, О. В. Круглова: «Теперь можно
утверждать, что вологодской прялки как единого типа не существует.
На территории Вологодской области бытует много разновидностей
прялок. Назовем их: это тарногские, кулойские, нюксенские,
Никольские, тотемские, прялки Печенги, Погорелова, Бирякова,
Чучкова, Толшмы, Совеги, прялки грязовецкие, с. Шексны и
новгородские»4.
Можно не сомневаться, что после очередной экспедиции
Государственного Русского Музея (ГРМ) на Вологодчину список этот
увеличится еще на несколько наименований, поскольку в каждом из
перечисленных выше районов наверняка найдутся две-три деревушки,
прялки которых хоть чем-то отличаются от соседских. Одним словом,
работы у ученых непочатый край, и одному богу известно, сколько еще
диссертаций на эту тему в ближайшие годы будет защищено...
4 Круглова О. В. Границы распространения прялок Русского Севера и
Поволжья // Сообщения ГРМ, В. XI, М., 1976. С. 56.

14. Северодвинские прялки. Конец XIX в. Великоустюгский район.


23—24. Прялки из Вытегорского района. Начало XX века.
После тщательного анализа я разделил вологодские прялки на три
основных вида: вологодские, грязовецкие и тотемские. Кроме того,
косвенное отношение к Вологодчине имеют прялки Мезени и Северной
Двины: оба эти района в свое время входили в состав Вологодчины, а
изделия мастеров Палашелья, Борка, Пермогорья и Ракулки широко
бытовали в пределах Вологодской губернии.

ГРЯЗОВЕЦКИЕ ПРЯЛКИ
Впервые грязовецкие прялки были воспроизведены в альбоме А. А.
Бобринского без указания их географической принадлежности. Сам автор
отнес их к шестому типу и назвал «прорезными». Более полувека прялки
эти оставались безымянными, пока,

25. Грязовеикие прялки с «лунницами». Конец XIX века. Грязовецкий
район.

наконец, экспедициями Загорского музея 1968—1969 годов не был
обнаружен район их бытования. Первый же их адрес был получен еще
летом 1966 года: деревня Обериха Грязовецкого района Вологодской
области.
Как и все вологодские прялки, грязовецкие были корневыми, т. е.
вырезанными из целого куска дерева (донце — из корня, лопасть — из
ствола). Район их бытования довольно обширен — от Вологды до границы
с Ярославской и Костромской областями. Широкая и массивная лопасть
грязовецкой прялки, идущая от донца под прямым углом, округло
сужается в верхней части и венчается небольшим гребнем, нижняя часть
которого почти в точности повторяет верхнюю округлость лопасти. Сам
гребень имеет характерный горизонтальный срез с городками.
О. В. Круглова выделила три разновидности грязовецких прялок:
западной, восточной и центральной частей района. Различаются они
между собой как по характеру резного орнамента, так и по некоторым
особенностям формы. Лопасть прялки центральной части района украшена
мелкой сквозной резьбой в форме ромбов, квадратов, лунниц, подковок
и «слезок». Прялки западной части отличаюся более вычурной формой
ножки, в центре композиции которой помещен двуглавый орел (в более

26. Грязовецкие прялки. Начало XX века.

ранних — розетка), поддерживаемый стилизованными конскими головами.
Основание лопасти украшено прорезными столбиками-колонками с
развернутой над ними полурозеткой. В более ранних западных прялках
доминировала трехгранно-выемчатая резьба, в поздних — пропильная
техника, совмещенная с очень яркой раскраской и кистевой росписью.
Еше одной отличительной особенностью западной прялки являются
узорные боковые срезы ее лопасти (у «центральных» и «восточных» они
ровные).
Прялки восточной части Грязовецкого района выделяются иным
завершением гребня: верхний срез его украшен двумя узкими сквозными
прорезами, напоминающими глаза кошки или разрез глаз восточного
человека. По выражению О. В. Кругловой, «на верху лопасти... словно
завязан бантик с двумя симметричными сквозными петлями». В более
ранних восточных прялках в центре лопасти вырезалась солнечная
розетка (солярный знак), в более поздних изображался рельефный
двуглавый орел. Еще одной особенностью восточной прялки являлся
прорезной декоративный узор в центре ножки, по силуэту напоминающий
самовар. И в этом случае прорезная техника соседствовала с цветочной
росписью и яркой раскраской.
По своей форме грязовецкие прялки очень близки к буйским и
ярославским теремковым. Главное отличие между ними — за-

27. Грязовеикие прялки. Конец XIX века.
вершение гребня: у грязовецких он имел горизонтальный срез с
городками, у буйских — три характерных «рога», у ярославских —
высокий остроконечный «кокошник».
О. В. Круглова высказывает предположение, что именно форма
грязовецкого «копыла» явилась исходной для вологодского типа прялок
вообще, но версия эта представляется мне весьма и весьма спорной (о
чем мы поговорим ниже).
Роспись на грязовецких прялках имеет более позднее происхождение:
самая ранняя из таких прялок датируется 1856 годом. Однако
художественные традиции грязовецких росписей могут быть отнесены к
XVII веку, в чем убеждают два расписных тябла из бывшего
Павло-Обнорского монастыря, ныне находящиеся в московском музее
«Коломенское», колористическая гамма и стилистические особенности
которых очень близки росписям грязовецких прялок.
Чаще всего грязовецкие прялки окрашивались в зеленый или
голубовато-зеленый цвет, на котором помещались цветочные росписи с
преобладанием желтого, красного и синего цветов различных оттенков.
В отдельных случаях использовалась золотая краска, которая придавала
прялкам особую колоритность. «Образ цветущего, позлащенного солнцем
луга с его многотравьем, столь характерным для природы вологодской
земли,— пишет Т. М. Олей-

28. Грязовеикие прялки. Конец XIX века.

ник,— явно вдохновлял мастера, двигал его рукой, слагавшей как бы
случайно брошенные мотивы в общую ритмически организованную, но в
целом свободную композицию»5.
В глубокой архаичности грязовецких корневых прялок не приходится
сомневаться, хотя прорезные узоры и росписи на них появились
значительно позже. Наиболее ранние прялки были покрыты
трехгранновыемчатой резьбой — одним из самых древних видов резьбы по
дереву, мотивы которой уходят в глубокие языческие времена.
Описывая декоративные узоры грязовецких прялок, многие исследователи
делали туманные предположения относительно их языческого содержания,
однако сопоставить их напрямую с русской мифологией и попытаться
расшифровать древнейшую символику этих узоров отважился только В. М.
Василенко. Именно он впервые сравнил форму грязовецкой прялки с
таинственным образом богини Макоши: «Эти прялки поразительно похожи
на схематизированную женскую фигуру и вызывают в памяти фигуры
богинь на северных полотенцах I половины XIX века.

5 Олейник Т. М. Народные росписи по дереву Верховажского и
Грязовецкого районов Вологодской области // Искусство современной
росписи по дереву и бересте Севера, Урала и Сибири. М., 1985. С. 65.

29. Грязовеикие прялки. Начало XX века.

...Можно предположить, что перед нами образ (правда, уже достаточно
зашифрованный) загадочной славянской богини Мокоши, богини,
охранявшей женский труд, а после принятия христианства
передоверившей свои права и обязанности Параскеве Пятнице»6.
Ученый обращает внимание и на традиционный узор грязовецких прялок в
виде полумесяца (лунницы), но, к сожалению, не может подвергнуть его
правильной дешифровке: «в мелких рисунках лунниц и в их играющем
узоре слышатся отзвуки узорочья XVII века... Кажется, что лунницы
сверкают, как бесчисленные лики луны — на просвет зрелище получается
очень впечатляющее»7.
Исследователь был в двух шагах от разгадки, но сопоставить
мифологические сюжеты с данными археологии ему, вероятно, просто не
пришло в голову. Изображения лунниц на грязовецких прялках в
точности повторяют форму древнерусских амулетов-лунниц XI—XII веков,
во множестве встречающихся в слоях этого периода. Академик Б. А.
Рыбаков полагает, что они были «под-

6 Василенко В. М. Народное искусство. М., 1974. С. 80.
7 Там же.

ражанием привозным восточным образцам IX—X вв., украшенным тончайшей
зернью» и «изображали... небосвод с его двумя небесами, нависающий
над землей», но совершенно исключить лунарную символику все-таки не
решается.
Между тем следы лунного культа обнаруживаются не только в
древнерусских браслетах и подвесках-амулетах, но и в русской
традиционной одежде, в частности, в знаменитом кокошнике —
праздничном головном уборе замужних женщин. И хотя в народных
представлениях луна и месяц обычно ассоциировались с загробным
миром, во многих фольклорных текстах солнце и луна нередко
связываются родственными узлами (брат и сестра, муж и жена), причем
в женской ипостаси тут, как правило, выступает солнце, а в мужской —
луна (месяц). Учитывая этот фактор, В. П. Даркевич допускает, что
древнерусские подвески-лунницы вполне могли быть «символом
супружества».8
По народному поверью, в день Ивана Купалы (24 июня) Солнце «выезжает
из своего чертога на встречу к супругу Месяцу», а сам этот день
считался днем брачного союза между двумя божественными светилами.
Согласно многим славянским преданиям, от этого брака родились
звезды.
Многие древнерусские ритуалы и земледельческие обряды напрямую
связывались с фазами луны: «молодой» месяц благоприятствовал началу
посева плодов, растущих над землей, а «старый» — тех, что растут под
землею, полнолуние способствовало земле-

8 Даркевич В. П. Символы небесных светил в орнаменте Древней Руси //
СА, 1960 № 4. С. 57, 62.

32. Грязовецкая прялка (в центре) в окружении буйских «сестер».
Конец XIX века.

дельческим работам, на старый месяц заготавливали зерно и мясо на
зиму, рубили лес и косили траву, лекарственные травы старались
собирать в первой половине месяца, тогда как заниматься лечебной
магией предпочитали во второй, веря, что убывание месяца повлечет за
собой и убывание болезни.
По фазам луны было гораздо удобнее считать время, нежели по солнцу:
само слово «месяц» в его нынешнем «календарном» значении
красноречиво говорит о том, что луна в свое время была в почете и
являлась «золотой стрелкою на темном циферблате неба»9.
Лунная символика связывалась с культом Космической Коровы (Быка),
восходящим в глубочайшую древность. «Рога месяца уже влекли за собою
мысль о рогатом животном,— пишет А. Н. Афанасьев,— и русские
народные загадки [...] изображают его то быком, то коровою»10. Очень
часто упоминается месяц и в русских заговорах: «месяц ты красный!
звезды вы ясные! солнышко ты привольное, сойдите и уймите раба
Божьего (от запоя)», «Месяц, ты Месяц, серебряные рожки, златые твои
ножки! сойди ты, Месяц, сними мою зубную скорбь, унеси боль под
облака», «батюшка светел месяц, золоты рога тебе на стоянье, а мне
на здоровье», «месяц ты красный, сойди в мою клеть» и т. д.
Едва ли древнерусские амулеты-лунницы являлись простым «подражанием
привозным восточным образцам IX—X вв.», как это

9 Афанасьев А. Н. Поэтическое воззрение славян на природу. Т. 1. М.,
1995. С. 38 (выражение А. Мюллера).
10 Там же. С. 338.

35. Грязовецкие прялки. Конец XIX века.

утверждает Б. А. Рыбаков. Культ небесных светил является самым
древним культом в истории человечества, и полагать, что на русской
земле он не получил большого распространения, по меньшей мере,
наивно.
Следует заметить, что лунницы на грязовецких прялках всегда
располагались на стояке (лопасти) и никогда — на гребне, в центре
композиции которого обычно помешался солярный знак, а в позднейших
прялках — двуглавый орел. Солнечная символика, как видим,
доминировала и здесь, лунницы же выполняли вторичную роль. Беру на
себя смелость предположить, что в изначальном декоре грязовецких
прялок был запечатлен лунный цикл, состоявший из 13 месяцев и, стало
быть, в наиболее ранних экземплярах этих прялок количество
изображенных месяцев-лунниц также равнялось тринадцати (или, в
современном трансформированном виде, двенадцати). С течением же
времени первоначальное значение этой символики забылось, и
традиционные лунницы-месяцы превратились в простой декоративный
элемент, как это часто случается со многими древними символами.
Фрагмент тотемской прялки
ТОТЕМСКИЕ ПРЯЛКИ
Отличительной особенностью тотемских корневых прялок является
укороченная квадратная лопасть, венчающая тонкую резную ножку.
Фасадная сторона этих прялок украшена трехгранно-выемчатой резьбой.
В центре композиции — солнечная розетка, обрамленная плотным
геометрическим узором из треугольников и квадратов. Под городками
обычно располагается решетка либо круглые сквозные отверстия в
несколько рядов. Нижняя часть лопасти украшена двумя крупными
сережками, обращенными к стояку.
Прялки этого типа бытовали в районе Тотьмы, в Междуречье, на
территории Биряковского и Чучковского сельсоветов Сокольского
района, а также Погореловского, Великодворского и
Верхне-Толшменского сельсоветов Тотемского района.
ПОГОРЕЛОВСКИЕ прялки миниатюрнее тотемских, сережки на нижней части
их лопасти, как правило, не имеют круглого окончания, под городками
нет прорезной решетки, но в целом они повторяют форму тотемских
прялок.
Прялка с зеркальными вставками. Конец XIX в. Сокольский район.

БИРЯКОВСКИЕ прялки выделяются разреженностью геометрического узора.
Их, как правило, не расписывали, а в более поздних вариантах красили
под красное дерево, украшали накладными медными пластинками и
инкрустировали кусочками зеркального стекла. Небольшие медные бляшки
крепились на петельку и при каждом движении прялки издавали звон.
Объяснялось это тем, что украшением местных прялок занималась семья
мастеров-гармонщиков.

МЕЖЛУРЕЧЕНСКИЕ прялки отличаются слегка суженой книзу формой
лопасти, крупными округлыми городками, отсутствием сережек, а также
изящной ножкой с фигурными краями. Трехгранно-выемчатая резьба на
этих прялках дополнялась кистевой росписью, цветочные узоры которой
напоминали ситец.
На территории ВЕЛИКОДВОРСКОГО сельсовета бытовали две разновидности
прялок — с квадратной и вытянутой лопастью.

К тотемскому типу следует отнести первую. Лопасть ее венчают 4—5
крупных ромбических городков, отделенных друг от друга глубокими
круглыми вырезами. Две сережки на нижней части лопасти в точности
повторяют форму городков. Ножка прялки слегка сужена кверху.
Прялки ВЕРХНЕ-ТОЛШМЕНСКОГО сельсовета имеют оригинальное завершение
лопасти тремя крупными городками в форме трилистника или круга.
Большие сережки обычно повторяют форму городков. Ножка и лопасть
прялки покрыты мелкой трехгранно-выемчатой резьбой. В центре
композиции — солнечная розетка.
Неподалеку от Толшмы на территории Совеги, ныне входящей в состав
Солигаличского района Костромской области, бытовала еще одна
оригинальная разновидность тотемской прялки с фи-

37. Тотемская прялка с крестами. Конец XIX в.
гурной лопастью, городки и сережки которой выполнялись в форме
крупных причудливых завитков, напоминающих стилизованные головки
коней. Между городками возвышался пятилепестковый цветок. В центре
композиции лопасти, украшенной трехгранно-выемчатой резьбой, обычно
вырезалась розетка в квадрате.
И, наконец, одной из позднейших разновидностей тотемской прялки
являлась так называемая «СОЛОМЕНКА», ареал бытования которой был
довольно обширен и охватывал территорию Верхне-Толшменского,
Маныловского, Никольского и Великодворского сельсоветов. Основной
отличительной особенностью этой разновидности прялок являлись
зигзагообразные узоры, выложенные разноцветной соломкой. В центре
лопасти — солнечная розетка, наверху ее — четыре городка в виде
обращенных друг к

38. Детская прялка-копыл. Середина XIX в. Тотемский район.
другу рожек, внизу — прямо свисающие круглые сережки. Широкое
распространение этих прялок обусловливалось тем, что их
изготавливали на продажу кустарным способом.

ВОЛОГОДСКИЕ ПРЯЛКИ
Вологодские прялки-копылы легко выделяются среди прочих своими
внушительными размерами: они не только выше всех остальных типов
русских прялок, но и имеют значительно более крупную, массивную,
слегка расширенную книзу лопасть. В альбоме А. А. Бобринского
вологодские прялки отнесены ко второму типу. Вырезались они всегда
из монолитного куска дерева, чаше всего из ели или сосны.

39. Тотемская прялка с «переплетами». Начало XX в.
Верхняя часть лопасти вологодской прялки обычно украшена рядом
городков круглой, ромбической или стреловидной формы, хотя иногда
городки заменяются растительными мотивами или тремя пологими
выступами.
Наиболее широко вологодские «лопатообразные» прялки бытовали в
Верховажском, Тарногском, Нюксенском и — частично — Тотемском
районах области. Отличительной особенностью НЮКСЕНСКИХ «копыл»
являлись звенящие «ожерелья» — ряды круглых сквозных отверстий, в
которые вставлялись стеклянные или деревянные бусинки или цветные
камешки, издававшие при каждом движении прялки характерный звук.
Чаще всего трехгранно-выемчатая резьба на нюксенских прялках
сочеталась с яркой раскраской масляными красками.

40. Типичные вологодские прялки-»лопаты». Конец XIX в. Тотемский
район.
Массивные ТАРНОГСКИЕ прялки с маленькой фигурной ножкой обычно
украшались двумя круглыми серьгами или полукруглыми срезами.
Украшенную трехгранновыемчатои резьбой огромную лопасть венчали
городки ромбовидной формы или три пологих выступа. ВЕРХОВАЖСКИЕ
прялки отличались двойным полуовальным завершением лопасти и тремя
обрамляющими его круглыми городками. Нижняя часть лопасти украшалась
двумя полукруглыми срезами. Многие верховажские прялки покрывались
оригинальной цветочной росписью.
На территории Тотемского района бытовали также прялки вологодского
типа: к ним следует отнести упомянутые выше прялки Великодворья с
вытянутой лопастью, а также прялки Сондуги, Середского, Заозерья,
Нижней Печеньги, Медведевского и Матвеевского сельсоветов.
Характерной чертой прялок Великодворья с вытянутой лопастью являются
шесть сквозных отверстий с переплетами: три — в верхней части
лопасти под треугольными городками, и три — в нижней, над двумя
полукруглыми срезами. Местное название такой прялки — «о шести
окошечках».
Такие же прорезные окошечки с переплетами присутствуют и в декоре
прялок из Заозерья. Однако здесь их всего два и располагаются они
почти в центре лопасти, под сквозными арочками и ажурной прорезной
решеткой крестообразной формы. Нижняя часть лопасти украшена двумя
круглыми, обращенными к ножке сережками.
Прялки Середского по форме и декору близки к тарногским, но
отличаются от них меньшим размером лопасти. Сонлугские прялки
выделяются массивными закругленными сережками, напоминающими по
форме стилизованные головы коньков. Матвеевские прялки по форме
почти повторяли заозерские и середские, но значительно чаше
последних покрывались цветочной росписью,


Трехгранновыемчатая резьба на вологодских прялках. Конец XIX в.

И язычество и христианство в одном лице. Начало XIX в. Тарногский
район.

Нюксенская прялка с бусинами. Конец XIX в.
в мотивах и цветочной гамме которой угадывалось влияние молвитинских
мастеров Костромской губернии.
Прялки Нижней Печеный очень массивны. Огромная лопасть венчается
тремя (реже — четырьмя) круглыми городками, расположенными на
вершинах пологих выступов. Нижнюю часть лопасти украшают сережки
такой же формы.

СЕВЕРОДВИНСКИЕ ПРЯЛКИ
Северодвинская расписная прялка-копыл по своей конструкции очень
близка к вологодскому типу, хотя и несколько уступает ему в
размерах. Главной отличительной особенностью прялок этого типа
является графическая белофонная роспись или «роспись с контуром»,
при которой мастер не производил самостоятельных мазков, а только
заполнял предварительно оконтуренные части плоскости.
Исследователи разделили северодвинскую роспись на три
самостоятельных типа: пермогорскую, ракульскую и борецкую. На основе
последней на рубеже XIX—XX веков развились еще две разновидности
местной росписи — пучужская и нижнетоемская.
Самой значительной среди них является ПЕРМОГОРСКАЯ роспись, которая
включает в себя изделия мастеров из деревень гнезда Мокрая Едома.
Основу ее составляет мелкий растительный орнамент, среди которого
размешены различные сцены крестьянского быта. Фасадная сторона
лопасти пермогорской прялки разделялась либо на два, либо на три
«става». В двухставной схеме вверху обычно размешалась райская птица
Сирин, обрамленная зубчатой розеткой, внизу — сцены чаепития либо
катания. Обрат-

51. Северодвинские копылы. Начало XX в. Великоустюгский районная
сторона лопасти оформлялась всегда одинаково: внизу — растительный
узор, вверху — пустая орнаментальная рамка, которая закрывалась
куделью.
На трехставной лопасти вверху чаще всего изображались лев и
единорог, в центре — супрядки, внизу — катание на конях. На обратной
стороне — застолье. В колористической гамме пермогорской росписи
преобладают красный и желтый цвета на белом (иногда желтоватом)
фоне. Искусствоведы полагают, что основные элементы узора и цветовая
гамма росписи Пермогорья имеют много общего с орнаментикой
древнерусских рукописей поморской (XVIII в.) и особенно Белевской
(XIX в.) школ.
«Народные мастера Северной Двины использовали замечательные традиции
древнерусской книги,— пишет О. В. Круглова,— где иллюстрации
являлись как бы вторым текстом для неграмотных, и принципы стенной
храмовой росписи, где последовательный рассказ в образах
изобразительного искусства давал возможность «прочитать» этот сюжет
каждому»11.
Среди мастеров Пермогорья наибольшую известность получили Яков
Иванович и Егор Максимович Ярыгины, Александр Лукьянович Мишарин и
братья Хрипуновы — Дмитрий, Петр и Василий.
Как уже указывалось, в пермогорской росписи господствовал образ
Сирина. Изображения райской птицы можно было встретить не только на
лопастях прялок, но и на многих других предметах крестьянского быта.
Примечательно, что особенной популярностью

11 К р у г л о в а О. В. Северодвинские росписи // Русское народное
искусство Севера. Л., 1968. С. 21.

сказочный образ птицы Сирин пользовался именно на Русском Севере: в
знаменитой городецкой резьбе и живописи он практически не
встречается. Это говорит о том, что якобы пришедший из Греции иди с
Востока образ таинственной и роковой птицедевы не просто пришелся по
вкусу жителям Севера, а оказался для них знакомым и — вполне
вероятно — даже родным. Скорее всего, здесь следует говорить об
обшеиндоевропейских истоках этого древнейшего образа.
В русской ведической традиции волшебные птицы Сирин, Алконост и
Гамаюн совмещались в образе священной покровительницы Руси — Матери
Сва. В. Н. Демин совершенно справедливо сопоставляет слово «сирин» с
языческим названием рая — «ирий»: Сирин, как известно, птица
райская. Отголоски почитания Сирина слышатся также в названиях
страны Сирии и звезды Сириуса, в именах нимфы Сиринги и египетского
бога Осириса12.
Большинство исследователей русского народного искусства склоняются к
версии о греческом происхождении Сирина (от легендарных сирен из
«Одиссеи»), некоторые видят истоки образа райской птицы в далекой
Индии, но ни один из маститых ученых даже не попытался объяснить
необычайную популярность этого персонажа у севернорусского
крестьянства и уж тем более отыскать истоки образа таинственной
птицедевы в русской мифологической традиции. И совершенно
напрасно...
Заглянув в словарь В. И. Даля, мы без труда убедимся, что «сирин» —
слово исконно русское, означающее сову, филина, пугача или особый
вид «долгохвостой совы, похожей на ястреба», ведущей дневной и
ночной образ жизни (SURNIA). Сова же, как известно, почти во всех
традициях является символом мудрости. Но, кроме того, крик совы
многие народы воспринимали как «песню смерти» (вероятно,
представление это было связано с ночным образом ее жизни).
Сладкоголосое пение греческих сирен
Демин В. Н. Тайны русского народа. М., 1997. С. 384—5.

53. Словно три сестрицы-красавицы... Начало XX в. Великоустюгский
район.
оборачивалось гибелью для их слушателей и, стало быть, также
являлось своего рода «песнью смерти». Несомненно одно: у греческих
сирен был свой праобраз, и мы не должны игнорировать версию о его
северном, гиперборейском, «совином» происхождении.
Изображения львов и единорогов также часто встречаются в
произведениях народного искусства. На Русском Севере мы находим их в
росписи сундуков, поставцов, прялок, дуг и лубяных ларцов, в
Поволжье — в декоре крестьянских изб и т. д. В геральдике лев и
единорог символизируют соперничающие солярно-лунные и женско-мужские
силы. Два льва по бокам Мирового Древа выступают в качестве надежных
его стражей: считалось, что лев спит с открытыми глазами, отсюда
почитание его как символа неусыпной бдительности. «Лев спит, а одним
глазом видит»,— гласит русское поверье, зафиксированное В. И. Далем.
Львы-стражи встречаются и в русских народных сказках: «недалеко есть
царство — ты в ворота не езди, у ворот львы стерегут» (А.
Афанасьев).
В апокрифической легенде о Ноевом ковчеге, записанной П. С. Ефименко
в Архангельской губернии, лев выступает в качестве спасителя
ковчега: взяв со всех зверей по клочку шерсти, он проглотил ее и
вырыгнул кота, который набросился на гнусов и истребил их. Коготь
льва использовался в скотоводческой магии для обеспечения
сохранности стада. Упоминается он и в пастушечьем заговоре: «Обхожу
я, раб Божий, с когтем лева-зверя мое милое стадо, крестьянский
живот. Как мои коровушки до сей поры боялись медведя, так теперь да
боится медведь
моих коровушек, а к этому моему слову небо и земля —ключ и замок,
аминь»13.
Характерно, что образ льва закрепился не только в крестьянском
искусстве, но и в произведениях искусства культового характера
(храмовая архитектура Киевской лавры, Суздаля и Владимира, декор
иконостасов XIII века, орнамент псковских колоко-

55_56. Фрагменты северодвинских прялок. Начало XX и середина XIX
веков.

13 Ефименко П. С. Материалы по этнографии русского населения
Архангельской губернии. Ч. 2, М., 1878. С. 175.

лов, миниатюры рукописных книг XI—XII веков, медная пластика и т.
д.), а также в светской архитектуре (ворота московского дворца И.
Грозного, корабельная резьба, декор городских домов, набережные
Санкт-Петербурга).
Исследователи вновь сходятся во мнении, что русская культура
заимствовала символ льва из греческой традиции не ранее XI века.
Однако неоднократно зафиксированная и доказанная устойчивость

59—60. У каждой северодвинской прядки свое лицо.
русской традиции свидетельствует не в пользу этого расхожего мнения.
Многие веши на земле до сих пор остаются необъяснимыми: почему,
например, за полярным кругом обнаружены следы произрастания
кипарисов, тополя, магнолии и калины, в Сибири — тропических
растений, а в Гренландии — винограда? Как объяснить ежегодные
миграции перелетных птиц с Юга на Север? Великий уроженец Русского
севера М. В. Ломоносов утверждает: «в северных краях в древние веки
великие жары бывали, где слонам родиться и размножаться и другим
животным, также и растениям, около экватора обыкновенным, держаться
можно было, а потому и остатки их, здесь находящиеся, не могут
показаться течению натуры противны»14.
Предания различных народов доносят до нас отголоски глобальной
космической катастрофы, некогда постигшей Землю. Это мог быть
космический взрыв в пределах Солнечной системы, в результате
которого огромный осколок-астероид врезался в Землю. Авестийская
школа П. Глобы полагает, что это была гибель Фаэтона, произошедшая
около 26 тысяч лет назад. Смутные воспоминания о чудовищном
катаклизме сохранились в «Авесте», «Бундахишне» и «Калевале», в
греческих мифах и преданиях австралийских аборигенов, в легендах
Новой Зеландии, Сибири и Китая, в священных буддийских текстах и
многих других источниках. Все они сообщают о резком изменении
климата и повороте земной оси, в результате которого солнце изменило
свой ход, а планета «перевернулась». Если раньше солнце приходило с
Севера и уходило на Юг, то после удара начало приходить с Востока и
уходить на Запад.
Только этим можно объяснить многочисленные загадки палео¬ботаники и
палеонтологии, продолжающие тревожить умы современных
исследователей. И если на севере когда-то обитали слоны (вспомним
русские слова «заслон», «прислониться», «слоняться»), то почему того
же самого нельзя сказать и о львах?...

14 Ломоносов М. В. Избранные произведения в двух томах. Т. 1, М.,
1984. С. 196—197.

62—63. Прялки северодвинских мастеров. Коней XIX в.

Вторым по значению видом северодвинской росписи являлись росписи
БОРЕЦКИЕ, НИЖНЕТОЕМСКИЕ и ПУЧУЖСКИЕ, названные так по районам их
изготовления: деревня Первая Жерлыгинская в устье Нижней Тоймы, село
Пучуга и деревня Скобели, Нагорье, Городок, Фалюки и др. (пристань
БОРОК). Как уже отмечалось, пучужские и нижнетоемские росписи
развились на рубеже XIX—XX веков на основе борецкой.
Если в пермогорской росписи растительный узор размещался на лопасти
произвольно, несимметрично, то в борецких прялках он компановался по
строго обозначенной схеме. В трехставной лопасти вверху обычно
изображались окна («став с оконцами»), в центре — полукруглая арка и
внизу — сцена катания («став с конем»). На обратной стороне внизу
помешались различные жанровые сцены, вверху — пустая, пышно
орнаментированная рамка из гибких стеблей.

81—82. Фрагменты ракульских прялок. Начало XX в.

Растительный узор на борецких прялках так же, как и в Пермогорье,
доминировал, но здесь он вырисовывался более мелко, утонченно и
почти всегда делался красным цветом. Кроме того, в декоре прялок
этого типа широко применялось золото. Оформление борецких и
пучужских прялок практически идентично, отличить их друг от друга
можно только по узору на ножке: на борецких стебель прямой, на
пучужских — извивающийся. В свою очередь, отличительной особенностью
нижнетоемской прялки являлась ярко ракрашенная токарная ножка, а на
обратной стороне лопасти — зеркальце для пряхи.
Наиболее известными мастерами борецкой росписи являлись братья
Амосовы — Степан, Никифор, Михаил, Василий, Кузьма и их сестра
Палагея Матвеевна Амосова. В селе Пучуга славились работы отца и
сына Кузнецовых, а в устье Нижней Тоймы — братьев Андрея и Василия
Третьяковых и жены последнего Пелагеи.
И, наконец, третьим центром северодвинской росписи являлась деревня
Ульяновская Черевковского района, расположенная на реке Ракулке
(отсюда название росписи — «ракульская»). Ракульские прялки по своей
высоте значительно превосходили борецкие и пермогорские. По внешнему
виду их невозможно спутать ни с какими другими: невысокая ножка,
расширяясь почти от самого основания овальными уступами, переходит в
длинную и узкую лопасть с четырьмя городками. В нижней части лопасти
всегда изображалась птица, вписанная в орнаментированный квадрат, в
верхней — ветка S-образной формы с крупными листьями и пучками
черных усиков.
Ракульские прялки, в отличие от борецких и пермогорских, имели
характерный желто-охристый цвет. К началу XX века колорит ракульских
прялок потерял былую гармонию: фон из-за использования анилина стал
ядовито-желтым, в росписи крупной ветки по той же причине появились
слишком контрастные цвета— фиолетовый, ярко-голубой и ярко-зеленый.
Самыми известными мастерами ракульской росписи являлись Дмитрий
Федорович Витязев и его сын Яков Дмитриевич.

МЕЗЕНСКИЕ ПРЯЛКИ
Корневые мезенские прялки по своей конструкции также схожи с
прялками вологодского типа. Главным же их отличием является
каллиграфическая роспись с черным контуром по золотисто-желтому фону
(«скоропись»), тематика которой удивительно близка к наскальным
рисункам (петроглифам) Русского Севера.
Лопасть мезенской прялки разбита на горизонтальные фризы, в центре
композиции — две полосы с ритмично бегущими оленями и конями.
Обратную сторону лопасти занимают пароходы, сцены охоты, рыбной
ловли, верховой езды и т. д. «Все в этих прялках преисполнено
значительности: олени и кони изображены словно в торжественном
ритуальном беге»,— пишут составитель альбома «Русские прялки» Н. В.
Тарановская и Н. В. Мальцев.
Центром промысла являлось село Палашелье на реке Мезени, практически
все мужское население которого занималось изготовлением прялок.
Наибольшую известность получили мастера Новиковы, Федотовы, Кузьмины
и Аксеновы. Популярность мезенских прялок была огромной: их вывозили
на Северную Лвину, Пинегу, Печору и даже Онегу. Кроме того, в целом
ряде мест образовались центры подражательной росписи: село Покшеньга
на реке Пинеге, деревня Кеба на реке Вашке, деревня Сельцо на нижней
Двине и т. д.
Основными элементами мезенской росписи являлись олени и кони.
Мифологические функции коня были рассмотрены мною выше в главе о
русской деревянной посуде. Образ оленя часто встречается в северной
вышивке, в сюжетах русских народных сказок, в песнях, преданиях и
поверьях. В упоминавшихся выше северорусских братчинах существовал
обычай приносить в жертву быка. Но в местных преданиях четко
зафиксирован образ жертвенного олен