Спутник женской судьбы


Полеводством и животноводством занимались все по
мере своих сил: мужчины и женщины, дети и старики. Все,
что касалось рубки и вывозки леса, а также
строительства, словно бы на откуп отдавалось взрослым
мужчинам. Были, конечно, случаи, когда с топором на угол
садилась женщина, но это считалось ненормальным, что и
отражено в пословице: “Бабьи города недолго стоят”.

С лесом накрепко связано и устройство
многообразного крестьянского инвентаря: как полевого,
так и домашнего. Вся посуда, вся утварь вплоть до
детских игрушек создавалась мужскими руками.

Другое дело — лен.

ЛЕН

“Лен” такое же краткое слово, как и “лес”, оно так
же объемно и так же неисчерпаемо. Разница лишь та, что
лес — это стихия мужская, а лен — женская. И та и другая
служат почвой для народного искусства, и та и другая
метят многих людей золотым тавром художественного
творчества. И только в широкой среде таких людей
рождаются художники высоты и силы Дионисия или плотника
Нестерка, закинувшего свой топор в голубое Онего...

Конечно же, крестьянское хозяйство, многообразное
в своей цельности и единое в своей многослойности, было
живым организмом, весьма гармоничным в своем даже и не
очень идеальном воплощении. Взаимосвязь всех элементов
этого хозяйства была настолько прочна и необходима, что
одно не могло существовать без другого, другое без
третьего или что-нибудь одно без всего остального, а
остальное без этого одного. Коров, например, во многих
местах держали не столько для молока, сколько для
навоза, чтобы удобрять землю. Земля, в свою очередь,
давала не только хлеб, но и корм скоту. Но там, где есть
скот, есть и еда и обувь, а есть обувь, можно ехать и в
лес, чтобы рубить дом, в том числе и хлев для коровы, а
будет корова, будет и молоко и навоз.

Круг замкнут.

Вся хозяйственная жизнь состояла из подобных
взаимодействующих и взаимосвязанных кругов.

Такое положение требовало не пустого
механического, а вдумчивого отношения к работе. Циклы
хлебопашеского и животноводческого труда покоились на
вековой традиции и неумолимости смены времен года. Но
это вовсе не значит, что крестьянский труд не требовал к
себе творческого отношения, что пахарю и пастуху не
нужен талант, что вдохновение и радость созидания
относительно крестьянина — звуки пустые. Наоборот:
вековая традиция только помогала человеку быстрее
(обычно в течение детства и отрочества) освоить наиболее
рациональные приемы тяжелого труда, высвобождала время и
силы, расчищала путь к индивидуально-творческому вначале
позыву, а затем и действию.

Но мастерство отдельного пахаря или косца, даже
переданное по наследству сыну или внуку, как бы не
получало своего предметного воплощения. Ведь зерно в
амбаре или скотина в хлеву не только не удивят далеких
потомков, но даже и не доживут до них... Нет, для души,
для памяти нужно было построить дом с резьбою, либо храм
на горе, либо сплести такое кружево, от которого дух
захватит и загорятся глаза у далекой праправнучки.

Потому что не хлебом единым жив человек.

Лен — это на протяжении многих столетий спутник
женской судьбы. Женская радость и женское горе, начиная
с холщовых младенческих подстилок, через девичьи платы и
кончая саваном — белой холстиной, покрывающей человека
на смертном ложе.


Лен сеют в теплую, но еще чуть влажную землю,
стремясь сделать это пораньше. Вот и угадай когда! Надо
быть крестьянином, чтобы изловить как раз этот
единственный на весь год момент. День раньше или день
позже — уже выходило не то.

После посева мужские руки редко касаются льна.
Весь долгий и сложный льняной цикл подвластен одним
женщинам. Надо успевать делать со льном все то, что
положено, независимо от других работ и семейных забот,
иначе опозоришься на всю округу. Дело поставлено так,
что девочка в самых ранних летах проходит около льняной
полосы с особым почтением. Во многих семьях девочки уже
в возрасте восьми-десяти лет начинали готовить себе
приданое и свадебные дары, для которых делали или
заказывали особый сундук либо коробью. Туда и
складывались до самой свадьбы за многие годы вытканные
холсты, строчи, сплетенные на досуге кружева.

Потому и волнуют девичью душу льняные полосы:


Ты удайся, удайся, ленок,
Ты удайся, мой беленький,
Не крушись ты, мой миленький.



В этой хороводно-игровой старинной песне
воспевался весь путь от льняного крохотного темного
семечка до белоснежного кружевного узора. Но как долог и
труден он, этот путь! И как похож он вообще на жизненный
путь человека, какая мощная языческая символика звучит в
каждой замкнуто-обособленной ступени льняного цикла!

Ритмичный, точный, выверенный веками, этот цикл
положительно подчинен небесному кругу, свершаемому
вечным и щедрым солнцем. Человек должен успевать за
неумолимой, надежной в своем постоянстве сменой времен
года: ведь природа не ждет, она меняется не только по
временам года, но и каждую неделю, ежедневно и даже
ежечасно. Она все время разная!

Едва светло-зеленые в елочку стебельки пробьются
на свет, как приходит конец весне, грозившей холодом
этим крохотным живым существам. Лето, впрочем, тоже на
Севере не каждый раз ласково: того и гляди ознобит
ночным неожиданным инеем либо спечет жаром быстро
ссыхающуюся землю.

В первые теплые дни лезет из земли всякая мразь:
молочай, хвощ, сурепка и сотни других сорняков. Они
почему-то сидят в земле так плотно, так глубоко пускают
корни, что не каждый и выдернешь. В такую пору женщины и
девушки находят как-то свободный день, кличут малых
ребят, берут большие корзины и идут в поле полоть лен.
Каждый убогий, оставленный на полосе росток молочника
или другого какого-либо сорняка вырастет через
пять-шесть недель в отвратительно-неприступный,
надменный, ядовито-зеленый, махрово цветущий куст,
который лишь с помощью лопаты можно удалить с полосы.
Оттого и спешат наколотые до крови женские, девичьи и
детские руки. Ничего, авось в бане все отмоется, а потом
заживет.

Зато как хороша прополотая полоса: молодой лен,
примятый ногами, имеет свойство выпрямляться после
первого дождика. Растет не по дням — по часам: поговорка
имеет не переносный, а прямой смысл.

Лето входит в свою главную силу. В поле, в лесу и
дома столько работы, что лишь поворачивайся. Как раз в
это время появляется льняная блоха, она стесняться не
будет, сожрет начисто неокрепшие, нежные стебли.

Лен обсыпают от блохи печной золой.

В это же время не мешает подкормить удобрением
льняные участки, но раньше крестьяне не знали никаких
удобрений, кроме навоза, навозной жижи, куриного помета
и печной золы.

Когда лен цветет, словно бы опускается на поле
сквозящая синь северных летних небес. Несказанно красив
лен в белые ночи. До колхозов мало кто замечал эту
сквозную синь, участки были маленькими. В артельном же
хозяйстве, особенно после введения севооборотов,
образовались целые льняные поля, вот здесь-то и
заговорила эта синь цветущего льна. Одни лишь краски
Дионисия могут выразить это ощущение от странного
сочетания бледно-зеленого с бледно-синим, как бы
проникающим куда-то в глубину цветом.

Но одно дело глядеть, другое — теребить.