Художник Абрам Архипов несколько лет не мог закончить одну картину. Он ходил в прачечную у Смоленского рынка в Москве, смотрел, как женщины стирают чужое бельё, возвращался в мастерскую, переписывал холст — и снова шёл обратно. Ему всё казалось, что он не ухватил главного. Пока однажды не заметил старую прачку, которая присела передохнуть. Она сидела, сгорбившись, подперев голову рукой. Кто-то назвал бы эту позу «Мыслителем» — как раз в те годы скульптор Роден прославился своей статуей задумчивого человека. Но у Архипова эта поза выглядела иначе: измождённое лицо, скорбно сжатые губы, полное отчаяние. Никаких глубоких мыслей — только усталость до костей.

Рядом стирала ещё одна пожилая женщина. Она стояла лицом к зрителю, но взгляд её был опущен вниз, на корыто. Морщины на лице лежали так глубоко, будто их прорезали ножом. Она не смотрела по сторонам, потому что видела только одно: бесконечную гору мокрой одежды.

А вот молодых прачек Архипов написал иначе. Их лица он спрятал. Девушки стоят ближе к окну, к свету, но зритель не видит ни глаз, ни черт. Только склонённые головы и спины. Художник словно говорит: у этих девушек ещё есть шанс. Свет падает на них не для того, чтобы мы разглядели красоту, а чтобы показать: они не навсегда в этой темноте. Они могут вырваться. В отличие от тех, кто уже согнулся навсегда.

Архипов писал эту картину на рубеже веков, когда в Москве тысячи женщин, от старух до подростков, работали в прачечных по четырнадцать часов в день. Никаких машин, никаких выходных. Только руки, вода и едкое мыло. Художник не придумывал ужасы — он просто пришёл и увидел то, что происходило каждый день за стенами богатых домов. И сделал так, чтобы мы тоже это увидели.