Сергей Арсеньевич вошел в историю искусства как чуткий пейзажист, график и мастер жанровых картин. Будучи студентом Виноградов уже смог проявить свой художественный талант – его работы были популярны не только среди однокурсников и преподавателей, но и опытных коллекционеров.

В день рождения Сергея Виноградова делимся воспоминаниями одного из его современников о яркой и дружелюбной натуре мастера:
«Среднего роста, отнюдь не пол­ный, блондин с голубыми глазами, с чрезвычайно подвижным лицом и руками артиста – таков был внешний облик Виноградова. Живой и ясный ум светился в его глазах, красивый лоб невольно обращал на себя внимание. А речь быстрая, увлекательная, иногда едкая и всегда остроумная, доставляла большое удовольствие слушателям.

Жизнерадостность была в натуре этого человека: он любил жизнь, природу, красоту, искусство, преклонялся перед женщинами – сло­вом все, что блестело, радовало, приносило счастье, невольно при­влекало и тянуло.

Он не любил поли­тики, ею не интересовался, на жизнь смотрел глазами артиста и брал от нее все, что мог. Своим весельем заражал окружающих, а когда при­нимался рассказывать анекдоты, бывал неподражаем. Он особенно рассказывал анекдоты из жизни ар­тистов, главным образом Шаляпи­на, с которым был дружен и которо­го называл не иначе как Федя. Эти анекдоты подчас бывали сплошной импровизацией, так как Виноградов был не только художник, но и актер в душе, и избери он в свое время это призвание, из него, несомненно, выработалась бы крупная артисти­ческая сила. Анекдоты Виноградо­ва никогда не были пошлы и клуб­ничны – он их черпал из жизни, а она его пытливому уму и наблюда­тельному глазу давала больше чем достаточно материала.

По своей внешности Виноградов мало напо­минал русского, в особенности мос­ковского художника: ни длинных волос, ни загадочного вида, ни на­ пускной серьезности, ни небрежно­сти в костюме, ничего этого не бы­ло в Виноградове, наоборот, одетый по последней моде, гладко приче­санный, чаще всего в фетровой шляпе и с перчаткой в руке, он был европейцем с ног до головы, и это, конечно, чувствовалось не только в его внешности, но и во всей его сущности, начиная от взглядов на искусство и кончая тем, что и как писать».