Эта тема очень часто развивается среди населения воюющих государств, вплоть до болезненной истерической формы. Не обошло это явление и Российскую империю во время Первой Мировой войны. Особенно она стала популярной на фоне военных неудач на фронте. Почему неудачи? А немцы всё знают, все наши секреты, все наши планы и успевают приготовиться. А откуда знают? Так вот же, кругом немцы. И слухи, что тот или иной подданный Его Величества немецкого происхождения передаёт в германский ген. штаб военные секреты появлялись с завидной частотой и не обошли и саму императрицу.
Народ не стоял в стороне только обсуждая сплетни. Толпы патриотически настроенных граждан периодически устраивали погромы магазинов и офисов компаний, которые принадлежали людям с немецкими или просто отдаленно похожими на таковые фамилии. Царское правительство вело политику депортации немецкого населения из западных губерний за Урал, угождая данным слухам.
Ярлык шпиона навешивали при любом косвенном признаке и зачастую использовали для борьбы с неугодными людьми в политике или бизнесе. И вовсе было даже необязательно быть немцем, что бы получить «титул» германского шпиона. Так, в германские шпионы записывали Григория Распутина, близкого к царской семье и известного, в то время, Дмитрия «Митьку» Рубинштейна. Последний был весьма крупным петербургским банкиром, имевшим тесные связи с Распутиным и не много не мало, а кредитовавшим царское правительство Николая II. Конечно последний, как большинство представителей крупного бизнеса, жил не без «тёмных» делишек.
На полном серьёзе, 18 марта 1917 года рассказывал во время допроса Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства бывший Министр внутренних дел Российской империи Алексей Николаевич Хвостов, такую схему шпионских хитростей:
«...Распутин ездил в Царское, и ему давал поручения Рубинштейн узнать о том, будет ли наступление или нет. . . При чем Рубинштейн объяснял близким, что это ему нужно для того: покупать ли, в Минской губернии леса или нет? (Потому что, если будет наступление, значит можно покупать: тогда они представили бы большую ценность; если же нет, если не будет наступления, — то не следует. . .) Мне сообщили, что Распутин поехал с таким поручением; а когда приехал, то действительно, он рассказывал, что он говорил в Царском Селе. Он говорил об этом эпизоде так подробно, что он остался у меня в памяти, (Если бы я знал, что это понадобится, я бы все эти листки не сжег! . . Это я тогда подробно показывал по делу Рубинштейна. Можно из этого дела сделать выемку. ... Я это подтверждаю: тогда я показывал то, что было.) В этом деле я помню следующее. Распутин рассказывал так. .. Надо сказать, что трезвый он ничего не рассказывал, но ему нужно было бутылку портвейна или мадеры, и тогда он рассказывал. Лица эти знали, как с ним поступать, привозили его в ресторан, вливали в него бутыль мадеры, и он рассказывал, что он делал в Царском Селе. Я должен сказать, что он относился в высшей степени презрительно к личности бывшего императора и очень одобрял бывшую императрицу, говорил, что она умница, что она — Екатерина II, и вообще страшно восхвалял ее. . . Он так относился к бывшему императору, что сыщики становились в тупик: им неудобно было записывать в листки, а между тем, они должны были записывать все. Он его иначе не звал как «папашка»: «Приезжаю я, говорит, в Царское, - вхожу: папашка сидит грустный. . . Я его глажу по голове и говорю: что грустишь? — Он говорит: — «Все мерзавцы кругом! Сапог нет, ружей нет — наступать надо, а наступать нельзя!».. И привел один факт,—рассказывали ему, будто бы часть войск, полк, приводили представляться, и он проходил в новых сапогах; затем, проходил другой полк — тоже в новых сапогах: оказывается, они за пригорком переобувались, будто бы это Саблин установил. . . (Я просил проверить, расспрашивал Вырубову: не было ли такого факта? Она говорит: «Да! это ужасно, что Саблин выяснил». . .) Так вот, бывший император говорит: «Наступать нельзя»... «Когда же будешь наступать?» — спрашивает Распутин. «Ружья будут только через два месяца: раньше не могу». . . Нужны ли были Рубинштейну эти сведения, чтобы купить лес, или чтобы по радиотелеграфу сообщить в Берлин и чтобы потом могли послать 5 — 6 корпусов на Верденский фронт, — это трудно установить».
Не обошла эта тема и эпоху Временного правительства. Ещё во времена империи «светская львица» Петрограда графиня Мария Эдуардовна Клейнмихель (Келлер) имевшая прусские корни и многие считали её прогермански настроенной, удостоилась слухов, что она «послала императору Вильгельму, в коробке от шоколада, план мобилизации». А после Февральской революции была арестована, так как якобы стреляла с крыши дома из пулемёта по революционным солдатам и матросам, а также по телефону ведёт переговоры с германским императором Вильгельмом. Графине-шпионке-пулемётчице в то время стукнуло как 70 лет. И видимо все понимали абсурдность обвинения, поэтому графиню в итоге отпустили.
И тоже самое произошло и с товарищем Лениным. Когда 3 апреля 1917 года он прибыл на Финляндский вокзал Петрограда, из Швейцарии через территорию Германии, не смотря на это, его встречали, как национального героя. Но, как только Ленин оформил свою позицию о происходящем в России и встал в оппозицию Временному правительству, тут же получил титул «германского шпиона». Временное правительство пыталось доказать, что большевики финансируются из Германии, слухи такие активно распускались. Но проведённое расследование никаких немецких денег, ни у большевиков, ни у самого Ленина так и не нашло.