Николай Михайлович Рубцов (3 января 1936, Емецк, Холмогорский район, Северный край — 19 января 1971, Вологда) — русский поэт.
В горнице моей светло.
Это от ночной звезды.
Матушка возьмет ведро,
Молча принесет воды...
И куда деться от ночной звезды, глядящей в окно горницы? От тревожной беззащитности русского бытия? От материнской могилы, что затерялась где-то среди ив и соловьев?
Тихая моя родина! Ивы, река, соловьи...
Мать моя здесь похоронена
В детские годы мои.
- Где же погост? Вы не видели?
Сам я найти не могу. -
Тихо ответили жители:
- Это на том берегу...
При жизни о нем круто спорили. Он делал вид, что эти споры его не интересуют. Иные скандалы, возможно, провоцировал сам, когда, отслужив на флоте срочную, поступил в Литературный институт и предался обычной студенческой гульбе. А до этого - сиротский детдом, неполная средняя школа на Вологодчине, два техникума, которые посещал, да бросил...
Перейдя из краснофлотцев в литераторы, не мог найти себе места: жил полубездомно, сводя концы скудными гонорарами, заваливаясь надолго в родную деревню и снимая там углы. Более всего любил сидеть один ночами, топя печку, слушая вой ветра и сочиняя... но не всегда записывая сочиненное, потому что песни набегали одна на другую.
Кругом спорили, тянули влево, вправо. Однако ни либеральная, ни ортодоксальная программы Рубцова не интересовали. Он жил в своем мире, на границе ночи и ветра. А если беседовал, то с березами:
Русь моя, люблю твои березы!
С первых лет я с ними жил и рос.
Потому и набегают слезы
На глаза, отвыкшие от слез...
И все время что-то пронзительно брезжит за ледяной завесой северной ночи...
Но что? Не тот ли колдовской отсвет, который неясен, необъясним, неотступен при всей своей смутности, но изначально заложен в талант Рубцова и чувствуется с самых ранних его стихов?
Цель неопределима... А путь - сквозь седые туманы - традиционно нащупывается у нас с помощью таких ориентиров, как свобода и воля.
У Рубцова свобода - то сзади, в прошлом, которое "отгоревало", то впереди, где она "мелькает"... Глядя на свободу птиц, лирический герой смотрит им вслед с тоской: у каждой - "свой полет".
Другое дело - воля! Вот куда действительно тянет: умчаться! В "пугачевские вольные степи"!
Да ведь не умчишься... Не степи простираются перед глазами героя, а непроходимые наши болота. Непролазная тайга... И сугробы, сугробы, сугробы...
Гниющие лодки. Плывущие бревна. Ревущие МАЗы.
"Когда в грязи буксует грузовик, мне этот вой выматывает душу".
И в этот вой врывается - гармошка! Топот и свист гуляющей братвы! Поразительно воссозданная звукопись русской деревни, разбойно удалой, тревожной и живучей посреди тьмы - лихая гульба под свист ветра, гонящего ворохи листьев...
Не будем ханжески закрывать глаза (впрочем, скорее уши) на эту гульбу, она спасает народ от знобящей тоски. Все тут: и скандальные пляски, и разбитые (распитые) поллитровки, и в крутом финале - веселая автоэпитафия, которая сходу влетает в память поклонников Рубцова:
"Мне поставят памятник на селе, буду я и каменный навеселе".
Рубцов весь соткан из "русскости", - такие, как он, носят родину на подошвах сапог. Россия в его странствии не "место действия", но загадка судьбы. Пароль без окончательного отзыва. Тайный схрон.
"Эх, Русь, Россия! Что звону мало? Что загрустила? Что задремала?"
Звону мало? Праздника захотелось?
"Только знаю: потянет на Русь! Так потянет, что я поневоле разрыдаюсь, когда опущусь на свое вологодское поле..."
Вот он, праздник, подбитый слезами. То ли бездна отчаяния, то ли бездна гульбы.
"Россия! Как грустно! Как странно поникли и грустно во мгле над обрывом безвестные ивы мои!.."
Иногда у Рубцова это почти неразличимо: ожидание неизбежной беды и готовность принять ее с улыбкой. Только и выговорить за миг до удара: "А за что?" Только и покачать головой вослед беде:
"Поезд мчится с прежним напряженьем где-то в самых дебрях мирозданья, перед самым, может быть, крушеньем я кричу кому-то: "До свиданья!.."
Откуда эта тихая уверенность, эта загадочная живучесть посреди разбойного мира с его резкими петлями и нервными тисками?
Я думаю, здесь и прячется загадочная притягательность рубцовской лирики: поверх страстей и безумств, набегавших из текущей реальности, в ней, в этой лирике, ощущается какая-то извечная, изначальная, откуда-то из вековой древности, из бесконечной народной двужильности встающая - загадочная устойчивость русской души.
Там, где все лирически шаталось и падало, обнаружилась несгибаемая устойчивость рубцовской лирики. А что до его судьбы...
"Как-то знакомый писатель, обозрев скудную обстановку квартирки Николая Михайловича, попенял ему, что-де хозяин недостаточно радиво относится к устройству собственного быта; и пора бы обзавестись платяным шкафом, а не развешивать на гвоздиках по углам рубашки и пиджаки; да и сервант не мешало бы водрузить на положенное место, поскольку чашкам и ложкам не место на подоконниках и письменном столе.
- Меня не интересуют ваши шкафы и хрустали,- ответил поэт.- Если они нужны вам, вы и заводите!"
Этот случай рассказан Виктором Коротаевым во вступительной статье к однотомнику Рубцова 1990 года.
Мало ли с чем лезла к нему в очередь наша неистощимая реальность. Пока невзначай не придушила насмерть.
Смерть Рубцова была насильственной и наступила в результате механической асфиксии (удушения) от сдавливания шеи руками.
Поэта задушила его невеста, начинающая поэтесса Людмила Дербина, во время бытовой ссоры. Согласно материалам следствия, оба находились в состоянии алкогольного опьянения.
Суд признал Дербину виновной в убийстве без отягчающих обстоятельств и приговорил к 8 годам лишения свободы (отсидела почти 6 лет). Сама Дербина позже утверждала, что это была самооборона или несчастный случай, возникший в ходе драки.
ТГК Родина