19 января 1911 года в Петербурге произошел инцидент, который мог бы войти в историю как забавный, но на деле вылился в целую кампанию неслыханной и абсолютно несправедливой  политической травли. В Мариинском театре в присутствии императора Николая II давали "Бориса Годунова" Модеста Мусоргского с Федором Шаляпиным в главной роли.
После третьего действия оперы, пока Федор Шаляпин в костюме Годунова возвышался на сцене, внезапно распахнулся занавес, театральный хор совершенно не по сценарию оперы грянул "Боже Царя Храни" и плюхнулся на колени перед царской ложей, воздев руки и взоры на императора.

Шаляпин не знал, что артисты хора, давно конфликтовавшие с директором театра, таким незамысловатым перформансом прямо по ходу оперы решили попросить у императора прибавки к жалованью. Поскольку ситуация была глупая, и стоять одному торчком на сцене Шаляпину было неловко, он также неловко преклонил одно колено перед императором.

Сам Шаляпин не придал большого значения случившемуся. «Пел я великолепно, — сообщал он в письме из Петербурга. — Успех колоссальный. Был принят на первом представлении “Бориса Годунова” государем и в ложе у него с ним разговаривал». Через два дня певец выехал в Монте-Карло, где и узнал о масштабах разразившегося скандала.
Реакция левой и либеральной прессы оказалась беспощадной. Шаляпина называли инициатором верноподданнической политической демонстрации и обвинили в показном холопстве перед самодержавием. Для русской интеллигенции начала XX века, значительная часть которой придерживалась оппозиционных взглядов, подобный поступок был сродни предательству. Причина травли крылась не в самом жесте коленопреклонения, а в его политической интерпретации: Шаляпина считали человеком демократических, народнических убеждений — он устраивал благотворительные концерты для рабочих, жертвовал деньги повстанцам во время революции 1905 года, исполнял «Дубинушку» и «Марсельезу» с революционным подтекстом.

Дальнейшую реакцию либеральной интеллигенции на этот инцидент трудно назвать адекватной. Валентин Серов, друг и портретист Шаляпина, прислал ему ворох газетных вырезок с короткой припиской: «Что это за горе, что даже и ты кончаешь карачками. Постыдился бы». Максим Горький, один из ближайших друзей певца, писал Екатерине Пешковой: «Выходка дурака Шаляпина просто раздавила меня — так это по-холопски гнусно! Ты только представь себе: гений на коленях перед мерзавцем и убийцей!». Затем писатель обратился и к самому Шаляпину: «Мне жалко тебя, Федор. Но так как ты, видимо, не осознаешь дрянности совершенного тобой, не чувствуешь стыда за себя — нам лучше не видеться, и ты не приезжай ко мне».
Первый русский марксист Георгий Плеханов вернул Шаляпину некогда подаренную им фотографию певца, приписав: «Возвращается за ненадобностью». Во Франции в вагон Шаляпина ворвалась молодежь с криками «лакей», «мерзавец», «предатель». В Виллафранке на него напали четверо мужчин и две женщины — все русские, вооруженные палками. Певцу едва удалось спастись бегством в вагон.
В итоге Шаляпин едва не принял решение покинуть Россию. А вот большевики благосклонно отнеслись к Шаляпину: в 1918 году он первым из деятелей искусств был удостоен звания народного артиста Республики, возглавил Мариинский театр и был избран членом дирекций Большого театра. Правда, в 1927 году Шаляпин опять проштрафился - уже перед новой властью: он пожертвовал 5000 франков детям русских эмигрантов и был лишен звания народного артиста. Впрочем, на этот раз Шаляпин отреагировал на историю философски: «Ну что же, я после этого — перестану быть Шаляпиным или стану антинародным артистом? — я, который вышел из гущи народной, — всегда пел для народа».