Меня это насторожило. Ведь ей нельзя волноваться! Я поднялся, пощупал кастрюлю и чайник и, хоть они были еще горячие, включил конфорки.
Авга продолжал смотреть на меня вопрошающе, ожидая каких-то разъяснений. Я понимал, что для него, который – тоже, кстати, удивительная штука! – трепетал перед учителями, у которого при виде директора подкашивались ноги и для которого даже наш комсорг Васька Забровский, или просто Забор, был властью, для него мой сегодняшний финт оказался неожиданным, потому что я не числился в анархистах.
– Шум был? – спросил я.
– Не было.
– Слава богу.
– А чего ты бзыкнул?
– Да так.
– Так не бывает. Так и чирей не садится.
– Граф, какой чирей?!
– Обыкновенный… Неужели ты из-за двойки? Из-за каждой двойки бзыкать – лучше в школу не ходить!
– А я и не пойду!
– Не пойду… Я бы тоже не ходил, да не могу – обречен учиться. Тридцать первого августа меня родили, а первого сентября уже отправили в школу.
– А я вот не пойду!
– Хм!
– Вот тебе и «хм»! – То, что я наконец выговорился, взбодрило меня. – Раздевайся! Обедать будем!.. И мой повесь. – Я кинул Авге свой плащ и стал подновлять стол.
Шулин жил у тетки с дядькой, жил впроголодь, боясь объесть их, как он сам однажды признался мне. К большим праздникам ему приходили десятирублевые переводы и посылки с салом, сушеными грибами и с лиственничной серой. Серу Авга сразу отдавал Ваське Забровскому. Васька честно делил ее и весь класс с неделю празднично работал челюстями. Дней пять после посылки Шулин отъедался, а потом опять подтягивал ремень, хотя со стороны родственников я не разу не заметил ни косого взгляда, ни обидного намека. Скорее наоборот, они вздули бы Авгу, узнай об этом. Я не сбивал друга с его чем-то и мне привлекательного принципа, но при любой возможности подкармливал Шулина.
– Садись, – сказал я, ставя на стол дымящуюся тарелку щей с мясным айсбергом.
– А-а! – крякнул Авга, потирая ладони.
– Ешь! – Я и себе налил.
Уже сунув ложку в щи, Авга замер и опять, подняв на меня полные недоумения глаза, спросил:
– Ты это серьезно, Эп?
– Абсолютно.
– А как же все-таки школа?
– Что школа? Ты ешь давай!.. Школа как трамвай: я спрыгнул, а он дальше пошел! – бодро ответил я.
– А что делать будешь? Отцу на шею сядешь?
– Балда ты, граф! Работать буду!
– Ага, в рабочие, значит, подашься! Интересно девки пляшут! Я в интеллигенты пру, а ты наоборот, как будто я тебя выдавливаю.
– Никто меня не выдавливает, – со вздохом сказал я. – А, собственно, чем плох рабочий класс?
– Рабочий класс не плох, – отозвался Шулин. – Плохо то, что я ни черта не понимаю!.. Если бы…

Звякнул телефон. Робот Мебиус загробно откликнулся. Я ринулся в прихожую, с жаром думая, что звонит Светлана Петровна – отошла и возжелала отомстить обидчику. Но это был Мишка Зеф. Он снисходительно-весело поздравил меня с моральной победой над Спинстой и велел так держать. Я буркнул «брось ты», опустил трубку и переключил тумблер на «out».
– Забор? – спросил Авга.
– Зеф, – сказал я и передал разговор.
– Харю надо бить за такие поздравления! – зло выговорил Шулин, отодвигая пустую тарелку. – Победа!.. Ты ведь не завтра собираешься бросить школу. Восьмой-то все равно надо дотягивать, тем более что осталось с гулькин нос.
– Конечно.
– Ну и вот! Поэтому тебе надо исправлять двойку, а теперь попробуй исправь!
– Ты думаешь, она слышала, как я обозвал ее?
– Еще бы! Я вон где сижу и то слышал!
– Черт! Да еще беременна!
– Двойки ставить они не беременны! – проворчал Авга, принимаясь за чай.
Некоторое время раздавалось только наше прихлебывание. Шулин щурился от чайных паров и шевелил бровями. Я думал о том, как действительно встречу завтра Светлану Петровну. Даже если я сегодня все вызубрю, что очень сомнительно, то и это не спасет меня от стыда.