Опять ухнул шейк. Мишка прямехонько направился было к Рите, но я, шепнув: «Минутку!» – придержал его и сам пошел к ней, решив как-нибудь сгладить колючее впечатление от нашего знакомства – она и так продолжала коситься на меня. Если откажет – плохо твое дело, Эп… Рита не отказала, она безразлично шагнула в круг и, глядя под ноги, начала нехотя расходиться. Я поймал ее руку.
– Сначала несколько слов, – сказал я. – Сегодня я сделал два дела: обрадовал бабушку и обидел тебя. Получился плюс и минус. Они взаимно уничтожились, и я оказался у разбитого корыта, как сказал то же Пушкин… Чтобы остался плюс, нужно твое прощение.
Рита вскинула на меня удивленные глаза, под цвет своего голубого платья, некоторое время пристально-хмуро изучала, потом недоверчиво произнесла:
– Если это тебе важно…
– Важно.
– Пожалуйста, я не сержусь.
– Вот и хорошо. А теперь взгляни налево. Вон у косяка волнуется и делает вид, что не замечает нас, Мишка Зеф. По-моему, ты ему нравишься. Чш-ш!.. Пусть это будет маленькой тайной. Дарю ее тебе в честь примирения.
– Спасибо. – Рита чуть усмехнулась.
– И это еще не все. Вот яблоко. Яблоко раздора. Съедим его на брудершафт! – И целым бочком я поднес его к Ритиному рту. – Кусай!.. Да смелее!
Она рассмеялась и осторожно куснула. А потом мы врезали шейк с такими коленцами, какие не снились ни одной марионетке.
Шулин, не пригубивший и шампанского, но подхваченный и разогретый общим весельем, танцевал вовсю! Суматошно, не слушая ритма, забыв партнершу, – смех и грех. Упав рядом со мной на стул и отдуваясь, он вытер пот:
– Уф, работенка!
– Ничего, граф! Все мы так начинали!.. Ну, а как насчет предмета воздыханий? – тихо спросил я.
– Воздыхания есть, а предмета – тю-тю! – без особой скорби признался Авга. – Все чересчур умные, а мне бы такую, чтобы хоть капельку быть умнее ее!
– А ты разве дурак?
– Не знаю, но на всякий случай, – слукавил он. – А ты, я гляжу, распетушился!.. О, и этот глухарь затоковал!
И Шулин кивнул на Мишку, который подсел к Рите и стал что-то наговаривать ей. Она усмешливо слушала, искоса посматривая на меня, словно пытаясь понять, какой же я наконец. Ой, милая, я и сам теперь не знаю, какой я!
Наташа объявила отдых и увела нас в свою комнату. Плотно сдвинутые шторы скопили тут сумрак и прохладу. Девчонки скинули туфли и забились на диван-кровать, а мы расселись кто куда. Вовка Еловый сразу улегся спиной на ковер посреди пола и рукой закрыл глаза – значит, будут новые стихи. И правда, не дожидаясь тишины, он начал:
Не раз и не с одной красивою девчонкой
Встречался мой любовь ловящий взор,
Но все же незасвеченною пленкой
Душа моя осталась до сих пор.
Виновны в нечувствительности этой
Скорей девчонки, нежели поэт:
В них, очевидно, было мало света,
А сердцу нужен очень сильный свет.
– Мало ему света! – проворчал кто-то из девчонок. – А сами-то тлеете, как головешки!
– Кто головешки, мы? – возмутился Зеф.
И пошла веселая перепалка, лишь поэт бесчувственно лежал на полу. Отшумев, все глубоко замолчали, по-настоящему, видно, вникая в стихи… Лена сидела на краю дивана, поджав ноги. Она была стрижена коротко, но мне вдруг почудилось, что вот-вот она возьмет из-за спины косу и распущенным кончиком заводит по губам…