Застучав карандашом, поднялась Анна Михайловна и членораздельно-строго проговорила:
– А вот этого и не нужно, товарищ Печкин. Садись, Ваня. Вы можете и высказываться, и спорить, и даже кричать. И мы с Ниной Юрьевной тоже, наверное, вот-вот закричим, потому что многое понимаете неверно. Но есть одна черта, которую запрещено переступать, это тайна анкеты! Ребята в сумме своей открыли нам души, и нельзя провоцировать их на отдельные признания. Это нечестно! Они сами доверяются, когда можно.
– Доверяются они!
– Если мы, конечно, достойны их доверия.
– Ну, раз так, то помолчу, – сказал недовольно Печкин и сел с таким видом, как будто самой правде-матке сунули в рот кляп и она теперь беспомощна. – А все ж таки народец трусоват, – добавил он глубокомысленно и важно.
Во мне что-то перевернулось и жаром ударило в голову. Чувствуя, что недопустимо оставлять Печкина победителем, я выкрикнул:
– Анна Михайловна, можно мне?
– Что, Эпов?
– Я хочу довериться товарищу Печкину! – Завуч переглянулась с Ниной Юрьевной, но я уже вышагнул позади Мишки из-за стола и повернулся к Печкину лицом. – Вы хотели узнать, кто бросает школу. Так вот – я!
Печкин ворохнулся, точно собираясь снова встать, но усидел и несколько растерянно переспросил:
– Бросаешь, значит?
– Бросаю.
– Насмелился, значит, признаться? Это хорошо! А ты знаешь постановление?
– Какое?
– Министров об обязательном среднем образовании?
– Нам читали.
– Ага. И как же ты?
– А что я? Это постановление для нормальных. Если вы нормальный, то пожалуйста – обязательно образовывайтесь. А вот я, Аскольд Эпов, ненормальный! Не лезет в меня наука, хоть лопни! – вдохновенно жестикулируя, восклицал я, бочком, шаг за шагом продвигаясь к учительскому столу, словно, не надеясь на свои силы, инстинктивно искал там поддержку. – Вот вы очень умный, товарищ Печкин, а я круглый дурак!
Печкин смутился.
– Это ты, парень, брось! – растерянно сказал он. – Дураков сейчас нет. Не то время.
– Есть! Как есть болезни и смерть, так есть и дураки. И если вам нужен пример дурака, то вот он, – и я простодушно указал на Ваню Печкина, – ваш сын!
Случилась немая гоголевская сцена, лишь покороче – народ мигом ожил и заходил ходуном от возмущения. Я видел только одни блестящие гневом глаза. Забор схватил меня за руку, за другую поймала Нина Юрьевна, и оба что-то начали выговаривать мне и куда-то тянуть.

Печкин-старший взвился, чуть не столкнув свою жену, и проверещал:
– Нахал!.. Вон его!
Но я, никому и ничему не внемля, ослепленный свои обличителным порывом, со стиснутыми руками, продолжал речь:
– Вы гордитесь им, а знаете ли, что он самый затурканный и одинокий в классе? И то, что он плюнул на ваш наказ и не поставил подписи под анкетой, это первая его жертва классу. И молодец! Значит, еще не пропащий! А вы его за это будете сегодня ремнем пороть! Вот и все ваше понимание!
Печкин кричал:
– Хулиган! Шпана! Кто его отец?
И тут запоздало вошли мать с отцом. Меня сразу отпустили, и я обрадованно бросил:
– Вот мой отец и моя мать! Кто там спрашивал? Говорите с ними, а я кончил!
И без памяти вылетел из гудящего кабинета.