И для обоих, для царя и царицы, солнце поднимает утром людей: «Поднимаешь ты их для сына твоего, вышедшего из плоти твоей, царя и государя, живущего правдою, владыки обеих земель…, и великой жены царя, возлюбленной его, владычицы обеих земель…». Славословие, выбитые на каменных плитах с изображением лучистого солнца и царской семьи, водружавшиеся верноподданными у себя дома для поклонения, обращают одновременно к солнцу, царю и царице — вместе с солнцем и царем молятся также Нефертити.

Молитвы к царице могли быть не только ее прославлениями, но и прошениями к ней. Молебные просьбы к царице бывают начертаны по бокам дверей в вельможеских гробницах следом за подобными же обращениями к солнцу и царю. Вместе с ними и подобно им царицу призывают как подательницу различных благ. В одних случаях раньше, чем высказать просьбу, воздают хвалу, в других — начинают с древнего заклинания, которое египтяне с давних времен обращали к своим богам, поминая умерших: «жертва, данная царем» такому-то египетскому божеству с тем, чтобы оно дало то-то и то-то покойному. В таких случаях царица занимала место прежних божеств наряду с солнцем и своим супругом.

У солнцепоклоннических вельмож царица находилась на положении богини. Недаром кормилица ее величалась «взрастившею божественную». Поэтому молиться можно было и Тэйе. В самом солнцепоклонническом городе была найдена плита молебного вида с изображением Аменхотепа III и его вдовы под лучистым солнцем их сына. Однако эти единичные примеры почитания Тэйе не более как подражание тому поклонению, которым окружили себя Аменхотеп IV и Нефертити.

Откуда же пошло такое боготворение молодой царицы? Ни об одной другой царице за все предшествующие две тысячи лет существования фараоновского царства не известно ничего подобного. Известно, что Тэйе чтилась как божество в особом храме, но то было далеко на юге, около третьих порогов, за пределами Египта. А Нефертити чтили повсеместно и непрестанно вместе с солнцем и его сыном в самой столице государства.

Никакими догадками о том, что Аменхотеп IV мог быть обязан престолом женитьбе на «наследнице» Нефертити, боготворение ее, как и необыкновенное положение ее в целом, объяснить невозможно. Да и сами такие догадки лишены всякого основания, более того, начисто опровергнуты памятниками.

Слабым опровержением была бы, конечно, ссылка на то обстоятельство, что среди известных нам по имени дочерей Аменхотепа III нет Нефертити. Ведь и о самом Аменхотепе IV, несомненном сыне Аменхотепа III и Тэйе, ничего не слышно до его воцарения. Не является решающим и то, что надписи, без счета величая Нефертити «великой женою царя», ни разу не добавляют «дочь царя». Добавлять это было не обязательно, а при том необыкновенно высоком положении, которое царица занимала рядом с Аменхотепом IV как его супруга, быть может, даже неуместно. То, что опровергает те догадки, — это титло сестры царицы Нефертити, не раз появляющейся на памятниках солнцепоклоннической столицы вместе с царской четою и ее дочерьми. Будь эта особа дочерью Аменхотепа III, ее не преминули бы величать «дочерью царя», как величали при солнцепоклонническом дворе дочь покойного фараона и Тэйе. На деле же сестра царицы именуется всего лишь «сестрою Нефертити, великой жены царя — живи она вечно!». Если сестра царицы не была царской дочерью, то таковою не была и она сама. Это, конечно, не означает, что Аменхотеп IV и Нефертити не были родственниками. По всей видимости, они были даже близкими родственниками. Когда еще не были выяснены отличительные признаки голов Аменхотепа IV и Нефертити, их, случалось, путали, а иногда это происходит и сейчас.

Удивляться тому не приходится, потому что сходство действительно велико. У обоих утонченные худощавые лица с тяжелыми веками и нежно очерченным носом, черепа с выступающим затылком, длинные, тонкие шеи. То, что отличает голову царя от головы царицы, — это узость лица, пухлые губы, отвислый подбородок и выгнутость назад шеи у царицы шея выгнута вперед. Но эти отличия ни в коей мере не нарушают общего сходства. Аменхотеп IV и Нефертити были родственниками, но такое родство никак не объясняет необыкновенного положения царицы.

Объяснение дают сами солнцепоклоннические памятники. Они непрестанно восхваляют обаяние Нефертити и ее способность внушать любовь к себе. Она — «прекрасная ликом, приглядная в головном уборе из высоких двух перьев», «умиротворяющая Атона голосом сладостным, своими руками приглядными с гремушками», «сладостная голосом во дворце» и вообще «та, слыша голос коей, ликуют». Она — «владычица приязни», «сладостная любовью», «большая любовью», «большая любовью в доме Атона». «Восходит Атон, чтобы дать ей пожалование (т. е. благорасположение), умиротворяется (садится за горизонт) он, чтобы умножить любовь ее (т.е. к ней)». Она не только «великая жена царя, возлюбленная его», но и «любимая владыки обеих земель», «та, образом коей доволен владыка обеих земель», «омывающая (т. е. радующая) сердце царя в доме его, та, сказанным коей, всем довольны».

Однако все уверения и похвалы, в которых вдобавок немало условности и лести, бледнеют перед собственным свидетельством царя о его великой любви к царице. В те годы, когда основывалась новая столица, царь принес солнцу клятву о его новом городе, полную зароков и обетов, принес ее в самой торжественной обстановке и затем увековечил в разных местах на скалах вдоль городских рубежей. И, принося такую клятву, фараон клялся своим отцом-солнцем и своею любовью к жене и детям.

Не менее живым свидетельством великой любви фараона к Нефертити и необыкновенной задушевности их отношений могут служить многочисленные изображения, эти отношения увековечившие. Взятые в своей совокупности, подобные изображения представляют нечто необычное, свежее в многовековом развитии египетского искусства. Иной раз царица сама забирается на колени сидящему в кресле супругу, прихватив своих маленьких дочерей. Четыре царевны стоят перед креслами царской четы и навевают ей веерами прохладу. Царь обнимает царицу за плечи, она облокотилась о его колени и, обернувшись к нему, говорит что-то, указывая на детей. Вечером при мерцающем свете светильника в увитой цветами садовой беседке царица наполняет мужу чашу, а дочери идут к нему с подношениями. На прогулке Нефертити подносит плоды и цветы фараону. При случае она повязывает ему ожерелье, вплотную приблизив лицо к его лицу, как если бы для поцелуя. Так же сблизившись лицами, словно намереваясь поцеловаться, едут оба на колеснице вместе с маленькою царевною, погоняющей прутиком коней. Так они едут в храм, из храма на городские заставы и от одной заставы к другой. Но вот настал горестный день для царской семьи: скончалась вторая царевна. Она лежит еще дома. Родители стоят у ее изголовья. Правые руки скорбно заломлены вверх, левой рукою царь сжимает левую руку жены между локтем и кистью. Затем всем семейством плачут перед изваянием почившей, установленным на возвышении посреди зелени, — отец, мать, сестры в одеждах, приспущенных с одного плеча, бурно выражают свою скорбь по умершей. Необыкновенно задушевный смысл подобных изображений давно отмечен наукой.


[400x463]
Тонкая гипсовая маска за три с лишним тысячи лет нахождения в грунте должна была полностью разрушиться. От бюста Борхардта должна была остаться одна грубо высеченная заготовка, как на этой фотографии. Впрочем, известняк за это время тоже испытал бы эрозию, так что «красавица» выглядела бы еще хуже. Обратите внимание, насколько перекошены плечи у заготовки. Вряд ли ее сделал «гениальный мастер», как преподносят нам некоего мифического Тутмоса.

Одним из фактов, опровергающих подлинность цветного бюста Нефертити, является обломанные уши. Фальсификатор хотел «смоделировать» на них следы разрушений, нанесенных тысячелетиями. Но его искусственные повреждения выглядят так, будто ухо сломали вчера. Показушная «реставрация» сломанной ушной раковины должна продемонстрировать незадачливой публике капли столярного клея, который можно было, конечно, убрать и трещины затереть. Но зачем? Пусть видят все эти «вековые» раны.
[385x496]
Наиболее комичным здесь является то, как фальсификатор сымитировал поломку. Повреждение уха он аккуратно выточил у известняковой заготовки еще заранее. Само повреждение известняковой заготовки зритель не видит, так как оно замазано гипсом. Спрашивается, как можно сломать известняк, не разрушив гипс? Ясно, что повреждение уха царицы, как и повреждение ее левого глаза, придворный скульптор Тутмос не мог спланировать загодя.