Стефан Цвейг "Письмо незнакомки" (5)
20-06-2011 16:50
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
И все же: я весь день только и делала, что ждала тебя,
подглядывала за тобою. В нашей двери был круглый, в медной
оправе, глазок, сквозь который можно было видеть твою дверь.
Это отверстие - нет, не смейся, любимый, даже теперь, даже
теперь я не стыжусь проведенных возле него часов! - было
моим окном в мир; там, в ледяной прихожей, боясь, как бы не
догадалась мать, я просиживала в засаде, с книгой в руках,
целые вечера. Я была словно натянутая струна, начинавшая
дрожать при твоем приближении. Я никогда не оставляла тебя;
неотступно, с напряженным вниманием следила за тобой, но для
тебя это было так же незаметно, как напряжение пружины
часов, которые ты носишь в кармане и которые во мраке
терпеливо отсчитывают и отмеряют твои дни и сопровождают
тебя на твоих путях неслышным биением сердца, а ты лишь в
одну из миллионов отстукиваемых ими секунд бросаешь на них
беглый взгляд. Я знала о тебе все, знала все твои привычки,
все твои галстуки, все костюмы; я знала и скоро научилась
различать всех твоих знакомых, я делила их на тех, кто мне
нравился, и на тех, кого ненавидела; с тринадцати до
шестнадцати лет и жила только тобой. Ах, сколько я делала
глупостей! Я целовала ручку двери, к которой прикасалась
твоя рука, я подобрала окурок сигары, который ты бросил,
прежде чем войти к себе, и он был для меня священен, потому
что к нему прикасались твои губы. По вечерам я сотни раз
под каким-нибудь предлогом выбегала на улицу, чтобы
посмотреть, в какой комнате горит у тебя свет, и сильнее
ощутить твое незримое присутствие. А во время твоих
отлучек, - у меня сердце сжималось от страха каждый раз,
когда я видела славного Иоганна спускающимся вниз с твоим
желтым чемоданом, - моя жизнь на долгие недели замирала и
теряла всякий смысл. Угрюмая, скучающая, злая, слонялась я
по дому, в вечном страхе, как бы мать по моим заплаканным
глазам не заметила моего отчаяния.
Я знаю, все, что я тебе рассказываю, - смешные ребячливые
выходки. Мне следовало бы стыдиться их, но я не стыжусь,
потому что никогда моя любовь к тебе не была чище и
пламеннее, чем в то далекое время детских восторгов. Целыми
часами, целыми днями могла бы я рассказывать тебе, как я
тогда жила тобой, почти не знавшим моего лица, потому что
при встречах на лестнице я, страшась твоего обжигающего
взгляда, опускала голову и мчалась мимо, словно человек,
бросающийся в воду, чтобы спастись от огня Целыми часами,
целыми днями могла бы я рассказывать тебе о тех давно
забытых тобой годах, могла бы развернуть перед тобой полный
календарь твоей жизни; но я не хочу докучать тебе, не хочу
тебя мучить. Я только еще расскажу тебе о самом радостном
событии моего детства, и, прошу тебя, не смейся надо мной,
потому что как оно ни ничтожно - для меня, ребенка, это было
бесконечным счастьем. Случилось это, вероятно, в один из
воскресных дней; ты был в отъезде, и твой слуга втаскивал
через открытую дверь квартиры только что выколоченные им
тяжелые ковры. Старику было трудно, и я, внезапно
расхрабрившись, подошла к нему и спросила, не могу ли я ему
помочь? Он удивился, но не отверг мою помощь, и таким
образом я увидела - если бы только я могла выразить, с каким
почтением, с каким благоговейным трепетом! - увидела
внутренность твоей квартиры, твой мир, твой письменный стол,
за которым ты работал, на нем цветы в синей хрустальной
вазе, твои шкафы, картины, книги. Я успела лишь бросить
украдкой беглый взгляд на твою жизнь, потому что верный
Иоганн, конечно, не позволил бы мне присмотреться ближе, но
этим одним- единственным взглядом я впитала в себя всю
атмосферу твоей квартиры, и это дало обильную пищу моим
бесконечным грезам о тебе во сне и наяву.
Это событие, этот краткий миг был счастливейшим в моем
детстве. Я хотела рассказать тебе о нем для того, чтобы ты,
не знающий меня, наконец почувствовал, как человеческая
жизнь горела и сгорала подле тебя. Об этом событии я хотела
рассказать тебе и еще о другом, ужаснейшем, которое, увы,
последовало очень скоро за первым. Как я тебе уже говорила,
я ради тебя забыла обо всем, не замечала матери и ни на кого
и ни на что не обращала внимания. Я проглядела, что один
пожилой господин, купец из Инсбрука, дальний свойственник
матери, начал часто бывать и засиживаться у нас; я даже
радовалась этому, потому что он иногда водил маму в театр и
я, оставшись одна, могла без помехи думать о тебе,
подстерегать тебя, а это было моим высшим, моим единственным
счастьем. И вот однажды мать с некоторой торжественностью
позвала меня в свою комнату и сказала, что ей нужно серьезно
поговорить со мной. Я побледнела, у меня сильно забилось
сердце, - уж не возникло ли у нее подозрение, не догадалась
ли она о чем-нибудь? Моя первая мысль была о тебе, о тайне,
связывавшей меня с миром. Но мать сама казалась смущенной;
она нежно поцеловала меня (чего никогда не делала) раз и
другой, посадила меня рядом с собой на диван и начала,
запинаясь и краснея, рассказывать, что ее родственник-вдовец
сделал ей предложение и что она, главным образом ради меня,
решила его принять. Еще горячей забилось у меня сердце, -
только одной мыслью откликнулась я на слова матери, мыслью о
тебе. - Но мы ведь останемся здесь? - с трудом промолвила
я. - Нет, мы переедем в Инсбрук, там у Фердинанда
прекрасная вилла. - Больше я ничего не слыхала. У меня
потемнело в глазах. Потом я узнала, что была в обмороке. Я
слышала, как мать вполголоса рассказывала ожидавшему за
дверью отчиму, что я вдруг отшатнулась и, вскинув руки,
рухнула на пол. Не могу тебе описать, что происходило в
ближайшие дни, как я, беспомощный ребенок, боролась против
всесильной воли взрослых. Даже сейчас, когда я пишу об
этом, у меня дрожит рука. Я не могла выдать свою тайну,
поэтому мое сопротивление казалось просто строптивостью,
злобным упрямством. Никто больше со мной не заговаривал,
все делалось за моей спиной. Для подготовки к переезду
пользовались теми часами, когда я была в школе; каждый день,
вернувшись домой, я видела, что еще одна вещь продана или
увезена. На моих глазах разрушалась наша квартира, а с нею
и моя жизнь, и однажды, придя из школы, я узнала, что у нас
побывали упаковщики мебели и все вынесли. В пустых комнатах
стояли приготовленные к отправке сундуки и две складные
койки - для матери и для меня: здесь мы должны были
провести еще одну ночь, последнюю, а утром - уехать в
Инсбрук.
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
подглядывала за тобою. В нашей двери был круглый, в медной
оправе, глазок, сквозь который можно было видеть твою дверь.
Это отверстие - нет, не смейся, любимый, даже теперь, даже
теперь я не стыжусь проведенных возле него часов! - было
моим окном в мир; там, в ледяной прихожей, боясь, как бы не
догадалась мать, я просиживала в засаде, с книгой в руках,
целые вечера. Я была словно натянутая струна, начинавшая
дрожать при твоем приближении. Я никогда не оставляла тебя;
неотступно, с напряженным вниманием следила за тобой, но для
тебя это было так же незаметно, как напряжение пружины
часов, которые ты носишь в кармане и которые во мраке
терпеливо отсчитывают и отмеряют твои дни и сопровождают
тебя на твоих путях неслышным биением сердца, а ты лишь в
одну из миллионов отстукиваемых ими секунд бросаешь на них
беглый взгляд. Я знала о тебе все, знала все твои привычки,
все твои галстуки, все костюмы; я знала и скоро научилась
различать всех твоих знакомых, я делила их на тех, кто мне
нравился, и на тех, кого ненавидела; с тринадцати до
шестнадцати лет и жила только тобой. Ах, сколько я делала
глупостей! Я целовала ручку двери, к которой прикасалась
твоя рука, я подобрала окурок сигары, который ты бросил,
прежде чем войти к себе, и он был для меня священен, потому
что к нему прикасались твои губы. По вечерам я сотни раз
под каким-нибудь предлогом выбегала на улицу, чтобы
посмотреть, в какой комнате горит у тебя свет, и сильнее
ощутить твое незримое присутствие. А во время твоих
отлучек, - у меня сердце сжималось от страха каждый раз,
когда я видела славного Иоганна спускающимся вниз с твоим
желтым чемоданом, - моя жизнь на долгие недели замирала и
теряла всякий смысл. Угрюмая, скучающая, злая, слонялась я
по дому, в вечном страхе, как бы мать по моим заплаканным
глазам не заметила моего отчаяния.
Я знаю, все, что я тебе рассказываю, - смешные ребячливые
выходки. Мне следовало бы стыдиться их, но я не стыжусь,
потому что никогда моя любовь к тебе не была чище и
пламеннее, чем в то далекое время детских восторгов. Целыми
часами, целыми днями могла бы я рассказывать тебе, как я
тогда жила тобой, почти не знавшим моего лица, потому что
при встречах на лестнице я, страшась твоего обжигающего
взгляда, опускала голову и мчалась мимо, словно человек,
бросающийся в воду, чтобы спастись от огня Целыми часами,
целыми днями могла бы я рассказывать тебе о тех давно
забытых тобой годах, могла бы развернуть перед тобой полный
календарь твоей жизни; но я не хочу докучать тебе, не хочу
тебя мучить. Я только еще расскажу тебе о самом радостном
событии моего детства, и, прошу тебя, не смейся надо мной,
потому что как оно ни ничтожно - для меня, ребенка, это было
бесконечным счастьем. Случилось это, вероятно, в один из
воскресных дней; ты был в отъезде, и твой слуга втаскивал
через открытую дверь квартиры только что выколоченные им
тяжелые ковры. Старику было трудно, и я, внезапно
расхрабрившись, подошла к нему и спросила, не могу ли я ему
помочь? Он удивился, но не отверг мою помощь, и таким
образом я увидела - если бы только я могла выразить, с каким
почтением, с каким благоговейным трепетом! - увидела
внутренность твоей квартиры, твой мир, твой письменный стол,
за которым ты работал, на нем цветы в синей хрустальной
вазе, твои шкафы, картины, книги. Я успела лишь бросить
украдкой беглый взгляд на твою жизнь, потому что верный
Иоганн, конечно, не позволил бы мне присмотреться ближе, но
этим одним- единственным взглядом я впитала в себя всю
атмосферу твоей квартиры, и это дало обильную пищу моим
бесконечным грезам о тебе во сне и наяву.
Это событие, этот краткий миг был счастливейшим в моем
детстве. Я хотела рассказать тебе о нем для того, чтобы ты,
не знающий меня, наконец почувствовал, как человеческая
жизнь горела и сгорала подле тебя. Об этом событии я хотела
рассказать тебе и еще о другом, ужаснейшем, которое, увы,
последовало очень скоро за первым. Как я тебе уже говорила,
я ради тебя забыла обо всем, не замечала матери и ни на кого
и ни на что не обращала внимания. Я проглядела, что один
пожилой господин, купец из Инсбрука, дальний свойственник
матери, начал часто бывать и засиживаться у нас; я даже
радовалась этому, потому что он иногда водил маму в театр и
я, оставшись одна, могла без помехи думать о тебе,
подстерегать тебя, а это было моим высшим, моим единственным
счастьем. И вот однажды мать с некоторой торжественностью
позвала меня в свою комнату и сказала, что ей нужно серьезно
поговорить со мной. Я побледнела, у меня сильно забилось
сердце, - уж не возникло ли у нее подозрение, не догадалась
ли она о чем-нибудь? Моя первая мысль была о тебе, о тайне,
связывавшей меня с миром. Но мать сама казалась смущенной;
она нежно поцеловала меня (чего никогда не делала) раз и
другой, посадила меня рядом с собой на диван и начала,
запинаясь и краснея, рассказывать, что ее родственник-вдовец
сделал ей предложение и что она, главным образом ради меня,
решила его принять. Еще горячей забилось у меня сердце, -
только одной мыслью откликнулась я на слова матери, мыслью о
тебе. - Но мы ведь останемся здесь? - с трудом промолвила
я. - Нет, мы переедем в Инсбрук, там у Фердинанда
прекрасная вилла. - Больше я ничего не слыхала. У меня
потемнело в глазах. Потом я узнала, что была в обмороке. Я
слышала, как мать вполголоса рассказывала ожидавшему за
дверью отчиму, что я вдруг отшатнулась и, вскинув руки,
рухнула на пол. Не могу тебе описать, что происходило в
ближайшие дни, как я, беспомощный ребенок, боролась против
всесильной воли взрослых. Даже сейчас, когда я пишу об
этом, у меня дрожит рука. Я не могла выдать свою тайну,
поэтому мое сопротивление казалось просто строптивостью,
злобным упрямством. Никто больше со мной не заговаривал,
все делалось за моей спиной. Для подготовки к переезду
пользовались теми часами, когда я была в школе; каждый день,
вернувшись домой, я видела, что еще одна вещь продана или
увезена. На моих глазах разрушалась наша квартира, а с нею
и моя жизнь, и однажды, придя из школы, я узнала, что у нас
побывали упаковщики мебели и все вынесли. В пустых комнатах
стояли приготовленные к отправке сундуки и две складные
койки - для матери и для меня: здесь мы должны были
провести еще одну ночь, последнюю, а утром - уехать в
Инсбрук.
Комментарии (1):
С_Светлана
22-06-2011-22:35
удалить
Комментарии (1):
вверх^
Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Стефан Цвейг "Письмо незнакомки" (5) | И_дождь_смывает_все_следы - И_дождь_смывает_все_следы |
Лента друзей И_дождь_смывает_все_следы
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»