Стефан Цвейг "Письмо незнакомки" (6)
20-06-2011 16:49
к комментариям - к полной версии
- понравилось!
В этот последний день я с полной ясностью поняла, что не
могу жить вдали от тебя. В тебе одном я видела свое
спасение. Что я тогда думала и могла ли вообще в эти часы
отчаяния разумно рассуждать, этого я никогда не узнаю, но
вдруг - мать куда-то отлучилась - я вскочила и как была, в
школьном платьице, пошла к тебе. Нет, я не шла, какая-то
неодолимая сила толкала меня к твоей двери; я вся дрожала и
с трудом передвигала одеревеневшие ноги. Я была готова - я
и сама не знала точно, чего я хотела - упасть к твоим ногам,
молить тебя оставить меня у себя, как служанку, как рабыню!
Боюсь, что ты посмеешься над одержимостью пятнадцатилетней
девочки; но, любимый, ты не стал бы смеяться, если бы знал,
как я стояла тогда на холодной площадке, скованная страхом,
и все же, подчиняясь какой-то неведомой силе, заставила мою
дрожащую руку, словно отрывая ее от тела, подняться и после
короткой жестокой борьбы, продолжавшейся целую вечность,
нажать пальцем кнопку звонка. Я по сей день слышу резкий,
пронзительный звон и сменившую его тишину, когда вся кровь
во мне застыла, когда сердце мое перестало биться и только
прислушивалось, не идешь ли ты.
Но ты не вышел. Не вышел никто. Очевидно, тебя не было
дома, а Иоганн тоже ушел за какими-нибудь покупками. И вот
я побрела, унося в ушах мертвый отзвук звонка, назад в нашу
разоренную, опустошенную квартиру и в изнеможении упала на
какой-то тюк. От пройденных мною четырех шагов я устала
больше, чем если бы несколько часов ходила по глубокому
снегу. Но, невзирая ни на что, во мне ярче и ярче
разгоралась решимость увидеть тебя, поговорить с тобой,
прежде чем меня увезут. Клянусь тебе, ничего другого у меня
и в мыслях не было, я еще ни о чем не знала именно потому,
что ни о чем, кроме тебя, не думала; я хотела только увидеть
тебя, еще раз увидеть, почувствовать твою близость. Всю
ночь, всю эту долгую, ужасную ночь я прождала тебя, любимый.
Как только мать легла в постель и заснула, я проскользнула в
прихожую и стала прислушиваться, не идешь ли ты. Я прождала
всю ночь, все ледяную январскую ночь. Я устала, все тело
ломило, и не было даже стула, чтобы присесть; тогда я легла
прямо на холодный пол, где сильно дуло из-под двери. В
одном лишь тоненьком платье лежала я на жестком голом полу -
я даже не завернулась в одеяло, я боялась, что, согревшись,
усну и не услышу твоих шагов. Мне было больно, я судорожно
поджимала ноги, руки тряслись; приходилось то и дело
вставать, чтобы хоть немного согреться, так холодно было в
этом ужасном темном углу. Но я все ждала, ждала тебя, как
свою судьбу.
Наконец, - вероятно, было уже около двух или трех часов,
- я услышала, как хлопнула внизу входная дверь, и затем на
лестнице раздались шаги. В тот же миг я перестала ощущать
холод, меня обдало жаром, я тихонько отворила дверь, готовая
броситься к тебе навстречу, упасть к твоим ногам... Ах, я
даже не знаю, что бы я, глупое дитя, сделала тогда. Шаги
приблизились, показался огонек свечи. Дрожа, держалась я за
ручку двери. Ты это или кто-нибудь другой?
Да, это был ты, любимый, но ты был не один. Я услышала
нервный приглушенный смех, шуршанье шелкового платья и твой
тихий голос - ты возвращался домой с какой то женщиной...
Как я пережила ту ночь, не знаю. Утром, в восемь часов,
меня ввезли в Инсбрук; у меня больше не было сил
сопротивляться.
Мой ребенок вчера ночью умер - теперь я буду опять одна,
если мне суждено еще жить. Завтра придут чужие, одетые в
черное, развязные люди, принесут с собой гроб, положат в
него моего ребенка, мое бедное, мое единственное дитя.
Может быть, придут друзья и принесут венки, но что значат
цветы возле гроба? Меня станут утешать, говорить мне
какие-то слова, слова, слова; но чем это мне поможет? Я
знаю, что все равно останусь опять одна. А ведь нет ничего
более ужасного, чем одиночество среди людей. Я узнала это
тогда, в те бесконечные два года, проведенные в Инсбруке, от
шестнадцати до восемнадцати лет, когда я, словно пленница,
словно отверженная, жила в своей семье. Отчим, человек
очень спокойный, скупой на слова, хорошо относился ко мне;
мать, словно стараясь загладить какую-то нечаянную вину
передо мной, исполняла все мои желания; молодые люди
домогались моего расположения, но я отталкивала всех с
каким-то страстным упорством. Я не хотела быть счастливой,
не хотела быть довольной - вдали от тебя. Я нарочно
замыкалась в мрачном мире самоистязания и одиночества.
Новых платьев, которые мне покупали, я не надевала; я
отказывалась посещать концерты и театры, принимать участие в
пикниках. Я почти не выходила из дому - поверишь ли ты,
любимый, что я едва знаю десяток улиц этого маленького
городка, где прожила целых два года? Я горевала и хотела
горевать, я опьяняла себя каждой каплей горечи, которой
могла усугубить мое неутешное горе - не видеть тебя. И,
кроме того, я не хотела, чтобы меня отвлекали от моей
страсти, хотела жить только тобой. Я сидела дома одна,
целыми днями ничего не делала и только думала о тебе, снова
и снова перебирая тысячу мелких воспоминаний о тебе, каждую
встречу, каждое ожидание; я как на сцене разыгрывала в своем
воображении все эти мелкие малозначащие случаи. И оттого,
что я без конца повторяла минувшие мгновения, все мое
детство с такой яркостью запечатлелось в моей памяти и все
испытанное мной в те далекие годы я ощущаю так ясно и
горячо, как если бы это только вчера волновало мне кровь.
[280x418]
вверх^
к полной версии
понравилось!
в evernote
В этот последний день я с полной ясностью поняла, что не
могу жить вдали от тебя. В тебе одном я видела свое
спасение. Что я тогда думала и могла ли вообще в эти часы
отчаяния разумно рассуждать, этого я никогда не узнаю, но
вдруг - мать куда-то отлучилась - я вскочила и как была, в
школьном платьице, пошла к тебе. Нет, я не шла, какая-то
неодолимая сила толкала меня к твоей двери; я вся дрожала и
с трудом передвигала одеревеневшие ноги. Я была готова - я
и сама не знала точно, чего я хотела - упасть к твоим ногам,
молить тебя оставить меня у себя, как служанку, как рабыню!
Боюсь, что ты посмеешься над одержимостью пятнадцатилетней
девочки; но, любимый, ты не стал бы смеяться, если бы знал,
как я стояла тогда на холодной площадке, скованная страхом,
и все же, подчиняясь какой-то неведомой силе, заставила мою
дрожащую руку, словно отрывая ее от тела, подняться и после
короткой жестокой борьбы, продолжавшейся целую вечность,
нажать пальцем кнопку звонка. Я по сей день слышу резкий,
пронзительный звон и сменившую его тишину, когда вся кровь
во мне застыла, когда сердце мое перестало биться и только
прислушивалось, не идешь ли ты.
Но ты не вышел. Не вышел никто. Очевидно, тебя не было
дома, а Иоганн тоже ушел за какими-нибудь покупками. И вот
я побрела, унося в ушах мертвый отзвук звонка, назад в нашу
разоренную, опустошенную квартиру и в изнеможении упала на
какой-то тюк. От пройденных мною четырех шагов я устала
больше, чем если бы несколько часов ходила по глубокому
снегу. Но, невзирая ни на что, во мне ярче и ярче
разгоралась решимость увидеть тебя, поговорить с тобой,
прежде чем меня увезут. Клянусь тебе, ничего другого у меня
и в мыслях не было, я еще ни о чем не знала именно потому,
что ни о чем, кроме тебя, не думала; я хотела только увидеть
тебя, еще раз увидеть, почувствовать твою близость. Всю
ночь, всю эту долгую, ужасную ночь я прождала тебя, любимый.
Как только мать легла в постель и заснула, я проскользнула в
прихожую и стала прислушиваться, не идешь ли ты. Я прождала
всю ночь, все ледяную январскую ночь. Я устала, все тело
ломило, и не было даже стула, чтобы присесть; тогда я легла
прямо на холодный пол, где сильно дуло из-под двери. В
одном лишь тоненьком платье лежала я на жестком голом полу -
я даже не завернулась в одеяло, я боялась, что, согревшись,
усну и не услышу твоих шагов. Мне было больно, я судорожно
поджимала ноги, руки тряслись; приходилось то и дело
вставать, чтобы хоть немного согреться, так холодно было в
этом ужасном темном углу. Но я все ждала, ждала тебя, как
свою судьбу.
Наконец, - вероятно, было уже около двух или трех часов,
- я услышала, как хлопнула внизу входная дверь, и затем на
лестнице раздались шаги. В тот же миг я перестала ощущать
холод, меня обдало жаром, я тихонько отворила дверь, готовая
броситься к тебе навстречу, упасть к твоим ногам... Ах, я
даже не знаю, что бы я, глупое дитя, сделала тогда. Шаги
приблизились, показался огонек свечи. Дрожа, держалась я за
ручку двери. Ты это или кто-нибудь другой?
Да, это был ты, любимый, но ты был не один. Я услышала
нервный приглушенный смех, шуршанье шелкового платья и твой
тихий голос - ты возвращался домой с какой то женщиной...
Как я пережила ту ночь, не знаю. Утром, в восемь часов,
меня ввезли в Инсбрук; у меня больше не было сил
сопротивляться.
Мой ребенок вчера ночью умер - теперь я буду опять одна,
если мне суждено еще жить. Завтра придут чужие, одетые в
черное, развязные люди, принесут с собой гроб, положат в
него моего ребенка, мое бедное, мое единственное дитя.
Может быть, придут друзья и принесут венки, но что значат
цветы возле гроба? Меня станут утешать, говорить мне
какие-то слова, слова, слова; но чем это мне поможет? Я
знаю, что все равно останусь опять одна. А ведь нет ничего
более ужасного, чем одиночество среди людей. Я узнала это
тогда, в те бесконечные два года, проведенные в Инсбруке, от
шестнадцати до восемнадцати лет, когда я, словно пленница,
словно отверженная, жила в своей семье. Отчим, человек
очень спокойный, скупой на слова, хорошо относился ко мне;
мать, словно стараясь загладить какую-то нечаянную вину
передо мной, исполняла все мои желания; молодые люди
домогались моего расположения, но я отталкивала всех с
каким-то страстным упорством. Я не хотела быть счастливой,
не хотела быть довольной - вдали от тебя. Я нарочно
замыкалась в мрачном мире самоистязания и одиночества.
Новых платьев, которые мне покупали, я не надевала; я
отказывалась посещать концерты и театры, принимать участие в
пикниках. Я почти не выходила из дому - поверишь ли ты,
любимый, что я едва знаю десяток улиц этого маленького
городка, где прожила целых два года? Я горевала и хотела
горевать, я опьяняла себя каждой каплей горечи, которой
могла усугубить мое неутешное горе - не видеть тебя. И,
кроме того, я не хотела, чтобы меня отвлекали от моей
страсти, хотела жить только тобой. Я сидела дома одна,
целыми днями ничего не делала и только думала о тебе, снова
и снова перебирая тысячу мелких воспоминаний о тебе, каждую
встречу, каждое ожидание; я как на сцене разыгрывала в своем
воображении все эти мелкие малозначащие случаи. И оттого,
что я без конца повторяла минувшие мгновения, все мое
детство с такой яркостью запечатлелось в моей памяти и все
испытанное мной в те далекие годы я ощущаю так ясно и
горячо, как если бы это только вчера волновало мне кровь.
[280x418] Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.
Дневник Стефан Цвейг "Письмо незнакомки" (6) | И_дождь_смывает_все_следы - И_дождь_смывает_все_следы |
Лента друзей И_дождь_смывает_все_следы
/ Полная версия
Добавить в друзья
Страницы:
раньше»