После окончания университета, в сентябре 1982 года, меня распределили на
«почтовый ящик», кто не знает, так шифровали от супостата НИИ и заводы,
так или иначе связанные с оборонкой. С сотрудником нашего отдела Николаем
Александровичем Александровым (ударение на «О») я познакомился через пару
месяцев на очередной стройке или овощной базе. В статусе «молодого
специалиста» я прошёл их без счёта. За те немногие дни, которые я проводил
в НИИ за своим рабочим столом, я успел выделить Николая Александровича из
числа других сослуживцев. Отличал его постоянный позитив и, какое-то
гипертрофированное, чувство юмора. Для редколлегии стенгазеты он мог,
проходя мимо, из жалости накидать столько идей и шуток, что потом половина
института совершала паломничество в наш отдел, чтобы поржать в голос.
Женщины постоянно тащили ему в починку домашние бытовые приборы, сумочки с
оторвавшимися ручками и сломанными молниями. Сказать, что они его обожали,
это не сказать ничего. Он отвечал им тем же, но была у него и другая
«всепоглощающая страсть», спирт, как таковой, и любые спиртосодержащие
жидкости в частности. В те годы они в магазинах появлялись крайне редко,
большей частью накануне праздников, а потом опять переходили в разряд
дефицита. Эта привязанность смотрелась несколько странно, потому что по
его собственному выражению был он инвалидом «пятой группы», так как в
графе национальность писал «ДА». Как у Довлатова «Все думали – еврей, а
оказался пьющим человеком». При этом свалить его не могла даже смертельная
доза, в глазах окружающих он выглядел просто под «легким градусом».
Все мы, время от времени, становились героями его розыгрышей, которые
потом, в виде фольклора, гуляли по институтским коридорам и курилкам. Но
однажды Александров сам стал героем и, одновременно, жертвой собственной
шутки.
Как-то, уж совсем не в солнечный день он явился на работу в тёмных очках,
которые скорее подчёркивали, нежели скрывали внушительных размеров синяк
под левым глазом. Ближе к обеду стала известна и, собственно, история.
В предшествующую ночь Николаю Александровичу совершенно не спалось. Жена
уже похрапывала справа от него (то, что она была справа и женщиной была
крупной и физически крепкой, сыграло потом роковую роль). Две взрослые
дочери уже были замужем и жили отдельно, поговорить было решительно не с
кем. Лежать, глядя в тёмный потолок, было скучно. Легко тронув жену за
плечо, он спросил: - «Люся, не спишь? ». Люся только дернула плечом, что
означало – отстань. Тогда голосом, полным трагизма и раскаяния
одновременно, он произнёс: - «Я не могу с этим жить, не могу так долго
тебя обманывать. Я должен был это сказать тебе давно, но боялся».
Похрапывание справа прекратилось, из чего Николай Александрович сделал
правильный вывод, что у него появился внимательный слушатель. Ещё раз,
горестно вздохнув, он выдал: - «Наша вторая дочь не от тебя! ». С криком,
- «Кобель! Когда ты уже нагуляешься! ! » Люся, развернувшись как пружина,
врезала мужу наотмашь с правой.
Через пару минут, уже на кухне, пытаясь остановить идущую из разбитого
носа кровь, Александров услышал, как бурные и безутешные рыдания,
доносившиеся из спальни, внезапно прекратились. Потом вышла Люся, достала
из холодильника замороженную курицу и вручила её мужу, со словами: - «На,
приложи, чтобы синяка не было»
По его собственному свидетельству, Александров после заснул, как ребёнок,
а Люся, от чувства вины ворочалась до утра.