В это время вошел к ним какой-то человек и сказал:
— Дьявол требует вас к себе!

Перепугался простак, побежал к жене и рассказал ей, трепеща от страха, что сам Сатана позвал его. Посоветовала ему жена послать за чудотворцем.

Пришел тот, и дал простаку разные амулеты, которые должны были послужить ему защитой, и сказал:
— Теперь тебе бояться нечего!

Успокоился простак, во всем доверявший праведнику, и вернулся к своему другу.

Спросил его умник:
— Чего ты испугался?
Ответил простак:
— Я испугался дьявола, который позвал нас к себе.
Рассмеялся умник и сказал:
— Ты веришь в существование дьявола?
— Кто же тогда за нами послал? — спросил простак.
— Это был мой брат! — ответил умник. — Он хотел меня увидеть и специально подстроил все это.
— Если это и вправду так, — сказал простак, — то как же его посланцу удалось миновать всю стражу?
— Он их просто подкупил! А те, если ты спросишь их, соврут, что никого не видели.

В этот момент вновь вошел к ним кто-то и сказал:
— Дьявол требует вас к себе!

Совсем не испугался на этот раз простак, ведь была у него теперь защита от Сатаны, которую получил он от чудотворца, и обратился к умнику:
— Ну, что ты скажешь теперь?
Ответил тот:
— Я тебе объясню: мой брат сердит на меня и подстроил все это, чтобы меня напугать.
Встал тут умник и спросил вошедшего:
— Как выглядит тот, кто послал за нами? Какого цвета у него волосы? Опиши нам его облик!

Ответил посланец на все его вопросы.

— Он в точности описал нам моего брата! — воскликнул умник.
— Ты собираешься пойти к нему? — спросил его простак.
— Пойду! Только дай мне на всякий случай с собою нескольких стражников, чтобы в дороге меня никто не обидел.

Дал ему простак охрану, и увел с собой черт обоих умников.

Когда через какое-то время вернулись стражники к первому министру, тот спросил их:
— Где же те двое, охранять которых я вас послал?

Ответили стражники, что люди эти по дороге как сквозь землю провалились.

А дело было так: схватил обоих умников посланец дьявола и перенес их на какое-то болото, посреди которого восседал на троне сам Сатана. Такой густой и вязкой была трясина, что умники не могли в ней и шагу ступить.

Закричали они тут:
— Злодеи! За что вы нас мучаете! Нет на свете никакого дьявола, а вы — просто разбойники и издеваетесь над нами, безвинными!

Сидели оба умника в болотной грязи и обсуждали происшедшее с ними.
— Это просто какие-то бандиты, — решили они, наверное, мы когда-то с ними повздорили, и сейчас они мстят нам!

Провели умники в этом болоте много лет; мучили их там черти и издевались над ними нещадно.

И вот как-то раз проходил простак возле дома, где жил чудотворец; вспомнил он о своем пропавшем друге и решил зайти к праведнику. Почтительно поклонившись ему, спросил первый министр:
— Не мог бы ты показать мне моего друга, умника, и не согласился бы ты вытащить его из лап Сатаны? Помнишь, я рассказывал тебе о нем: когда дьявол послал за нами, унес его черт, и с тех пор я ни разу его не видел.
— Я помню его и исполню то, о чем ты просишь, — сказал чудотворец. — Только пойдем туда лишь мы с тобой, без сопровождающих.

И не успел простак опомниться, как оказались они у того болота и увидели умников, сидящих в трясине.

Завидев первого министра, закричал его приятель:
— Взгляни, братец: мучают меня эти злодеи и издеваются надо мной, а я ни в чем не виноват!
— Даже тут ты продолжаешь умничать и ни во что верить не желаешь! — воскликнул первый министр. — И еще утверждаешь, что твои мучители — это люди! Смотри теперь, как тот самый чудотворец, в могущество которого ты не верил, докажет тебе, что лишь в его руках ваше спасение! Тогда вы поймете наконец, в чем истина!

Попросил простак праведника спасти умников и сделать так, чтобы убедились они в том, что находились у Сатаны, а не у простых разбойников. Не успели умники и глазом моргнуть, как оказались на сухом месте; болото исчезло, и черти, их мучители, обратились в прах.

Открылась тут, наконец, умнику истина, и пришлось ему объявить на весь мир, что существуют на свете и чудотворец, и царь…

***

Комментарий:

Главный мотив истории необычно прямолинеен: это не спор «знания с невежеством», а столкновение двух внутренних склонностей человека — стремления докопаться до причин и корней всего и способности принимать мир простым, доверчивым сердцем. При этом текст густо насыщен намёками и аллюзиями, важными для понимания исторического и духовного подтекста.

Для раби Нахмана тема простоты — одна из ключевых. Он различает два пути: путь простоты (наивной веры, прямоты, преданности Б-гу) и путь интеллектуального постижения. Он хорошо знает оба и видит опасности каждого, но без колебаний отдаёт предпочтение простосердечию. «Мудрость» (хохма) многозначна: это и разумение, и знания, и выдающаяся интеллектуальная мощь; однако во всех её вариантах есть риск: ум, превращённый в беспокойное исследование, толкает к сравнениям, к вечным «почему» и «а докажи», а затем — к скепсису и саморазрушению. В этом духе в комментарии приводится хасидская мысль: Амалек — образ сомнения; философствование, породившее «софек», способно погасить веру и лишить человека жизненной радости.

Поэтому раби Нахман настаивает: начинать нужно с простоты — с веры, добрых дел и учения Торы без бесконечной рефлексии, без охоты выискивать тайные смыслы и разбирать всё «по косточкам». Это означает отказ от части интеллектуальных достоинств, но лучше безграничная доверчивость, чем скепсис, который вместе с ошибками отбрасывает и истину. При этом комментарий подчёркивает тонкость: достигнув цельности и простоты, человек уже может идти «по ту сторону» наивной веры, но старт — всегда простота, здесь компромиссов нет.

Интересная деталь: хотя положительный герой — простак, его образ нарочито прост и стереотипен, тогда как мудрец написан глубже и живее. Чувствуется, что муки мудреца автору знакомы изнутри. Через этих двоих раби Нахман намекает и на конфликт течений в иудаизме: он дерзко критикует рационалистическую философию как путь, который закономерно заканчивается скрытым или явным отходом от веры

Два «больших дома» родителей символизируют великое духовное наследие традиции. Но дома пустеют: отцы разоряются и оставляют сыновьям лишь стены — форму традиции без живого содержания. Это образ кризиса: дальше каждый должен сам прокладывать путь.

Путь мудреца начинается не как бунт против традиции: он уходит из разочарования, надеясь найти «лучшее» и потом вернуться. Но в столице пробуждается его главная черта — постоянное интеллектуальное беспокойство. Он всё сравнивает, ищет более достойное, гонится за блеском внешнего: из слуги становится рассыльным ради ливреи, затем берётся за ремёсла, быстро преуспевает, учится ювелирному делу, потом медицине — будто бы выбирая самое «надежное». Смысл в том, что мудрость учит предвидеть и потому рождает страх и вечный пересмотр. Постепенно он приходит к релятивизму: всё относительно, ценности переоценены. В духовном ключе его профессии читаются как аллегории: «золотых дел мастер» — искусство толкования, «огранка камней» — притчи и иносказания, «врач» — целитель духа; так мудрец превращается в раби, учителя. Но первый кризис порождает гордыня и одиночество: «с умножением мудрости умножается скорбь». Мудрец отделяется от людей, не находит места среди них, и даже мечта вернуться домой становится источником боли

Простак изображён без прикрас: он наивен до крайности, почти ничего не умеет, шьёт обувь плохо и работает день и ночь ради грошей. Но в этом видится духовный смысл: как праведник, он служит Б-гу постоянно, «не отрываясь от дела». Его связывают с образом Ханоха из мидрашей, сапожника, благословлявшего Всевышнего за каждую пару. Главное качество простака — радость: он умеет радоваться всегда, и эта радость делает его служение ценным. Простая еда кажется ему изысканной, поношенная одежда — достаточной, а ощущение богатства рождается из довольства уделом. Простак почти не критичен: критика требует сравнения, а он не живёт сравнением. Он радуется тому, что дело сделано, — даже если башмак «треугольный». В этом прозрачный намёк на молитву: несовершенную по форме, но искреннюю, не отравленную самокопанием. Жена пытается посеять сомнение (почему платят меньше?), но простак не принимает шкалу ценности извне: «у них свои дела, у меня свои». Раби Нахман относится к такой доверчивости с симпатией: лучше верить даже в пустяки, чем не верить ни во что; ведь простак верит и в истину, а «Г-сподь хранит простодушных».

Когда друзья встречаются, контраст обостряется. Простак восхищается мудрецом, мудрец же одновременно презирает его и странно тянется к нему, потому что простак каким-то образом решил те же экзистенциальные проблемы. Мудрец узнаёт, что дом отца разрушен: символически его скепсис и поиски подточили связь с наследием и общиной. Он вынужден поселиться у простака — иронично: традиция остаётся в руках того, кого считают дурачком, а мудрец держится за неё уже скорее от безвыходности. Жизнь мудреца — сплошная мука: он зависит от чужой оценки, страдает и от похвал за плохое, и от невозможности быть понятым в хорошем, боится «что скажут в Испании». Простак пытается утешить: печаль рождается из сравнения и бахвальства; но мудрец не способен воспринять «иную мудрость» — не интеллектуальную.

Далее сюжет поднимается на «метафизический этаж»: царь (Всевышний) призывает обоих. Письмо царя — Тора, как послание Б-га людям. И к каждому идёт посланец «по его пути»: к мудрецу — мудрый, к простаку — простой. Появляется наместник-губернатор как образ цадика, посредника, который готовит человека к встрече с царём и «одевает» его в новые одежды — раскрытие души

Простак не умеет читать письмо, и ему пересказывают главное: царь зовёт. Он радуется без «зачем» и «почему». Вскоре он сам становится губернатором: прежний наместник «перемудрил», примешал личные расчёты, а простак верно исполнит волю царя. Его правление прямое и ясное: простота означает не тупость, а честность, прозрачность, отсутствие самодельных усложнений. Постепенно он обретает и мудрость, но не скепсис: «простак-мудрец» соединяет знание с целостностью — и потому оказывается выше всех, приближается к царю и получает «новый дом» как новый путь к традиции.

Мудрец, напротив, реагирует анализом. Он сомневается в самом письме: зачем абсолютному и самодостаточному Б-гу человек? Непонятность текста для него — знак ошибки или подделки. Затем он ставит под вопрос самого царя: если никто не видел — значит, нет. Он расшатывает традицию цепочкой «кто кому передал», спрашивает даже у приближённых, видели ли они царя. Невидимость становится для него «доказательством» отсутствия — типичный негативизм. Чтобы объяснить порядок мира без царя, он придумывает самоуправление «избранными людьми»: мир как замкнутая причинность без высшего источника. Ирония комментария в том, что мудрецы пользуются царской каретой, чтобы доказывать, что царя нет. Постепенно их идея превращается в «веру» — фанатичную религию безбожия. Они теряют и достаток, и уважение: ведь всё это держалось на связи с царём, которую они отрезали.

Кульминация вводит чудотворца-бааль шема и тему чудес. Рационалистические философы (упоминается позиция типа Рамбама) отвергают чудотворство как магию и суеверие, но комментарий говорит: огульное отрицание не умнее слепой доверчивости, потому что реальность иногда приносит необъяснимое. Два мудреца, ставшие нищими, начинают яростно поносить бааль шема и ощущают себя преследуемыми: потеряв меру и этику, они сохраняют лишь апломб. Их «разум» вырождается в догму: они способны только хулить и унижать.

Новая встреча с простаком показывает итог: мудрец не видит в простаке роста, потому что его взгляд заточен на «чего не хватает». Простак же вырос: он богат, влиятелен, близок к царю и способен формулировать мысль глубже. Он подводит итог: мудрец не может достичь простоты, а простак может стать мудрым. Мудрость мудреца ограничена своей же границей — рационализмом, который не допускает открытости встрече с высшей реальностью.

Последний узел — Азазель. Спор не решается «доказательствами»: мудреца можно выбить из тупика только потрясением. Азазель — образ зла, губителя, который, однако, действует в рамках царских законов. Мудрец не признаёт реальность зла и объясняет всё «разумно», даже когда перед ним инфернальное: «это брат подшутил». Авторская насмешка прозрачна: самонадеянность ведёт прямо в пасть зла. Мудрецы похищены Азазелем; наказание здесь — продолжение греха: их собственная мудрость, доведённая до сомнения и разрушения, становится их тюрьмой.

Картина преисподней — определение их «мудрости»: болото, нечистоты, вязкая трясина, где они барахтаются. Примечателен мотив: даже там они не признают ада, жалуются на «разбойников» и объясняют своё положение внешними причинами. Это иллюстрация мысли: отказ видеть связь поступка и воздаяния делает страдания бессмысленным кругом. Разорвать его можно лишь извне — через простака и бааль шема. Простак умоляет спасти мудрецов, и чудотворец соглашается при условии, что в преисподнюю могут спуститься только он и царский министр: нужна либо сверхсила, либо простота как защита. Страдания очищают, мудрец дозревает до признания нужды в спасении и начинает видеть, что источник бед — не случай, а он сам. Тогда, вырванный из грязи, он становится «новым человеком», и разум уже не мешает ему признать существование царя.

toldot.ru

АвторРаби Нахман из Брацлава