Это цитата сообщения Lan_ka_k Оригинальное сообщение
Донкихотство Пришвина… Часть I
…Человеческая жизнь длится долго, а проходит быстро. Наверное, незаметно промелькнул и для Михаила Михайловича Пришвина 81 год его земного бытия. «Описателем природы», «писателем-охотником» называли этого известного литератора коллеги по перу и читатели. А мне же хочется назвать его Дон-Кихотом…
…Дон Кихотом любви…
М.М.Пришвин
Говорят, что больше всех в жизни запоминается первая любовь и последняя. Особенно ярко эта житейская мудрость проявила себя в биографии знаменитого писателя Михаила Пришвина. Не зря сам писатель признавался в своем дневнике: «Теперь в моей жизни было две звезды – звезда утренняя (29 лет, Варвара Измалкова) и звезда вечерняя (67 лет, Валерия Лебедева) и между ними 36 лет ожидания» - писал о своей любви Михаил Пришвин... «Любовный голод или ядовитая пища любви? Мне достался любовный голод». И это ему - олицетворявшему любовь с поэзией и только в ней видевшему истинное оправдание и творчества, и самой жизни. Но слишком долго пришлось проблуждать Михаилу Пришвину «в мареве как «бедное дитя», пережить и тюремное заключение, и ссылку, прежде чем оказаться в 1902 году в Париже и там найти свою Утреннюю звезду. Русская студентка французской Сорбонны Варвара Измалкова вскружила Пришвину голову так, что первые четыре года после их разлуки он буквально бредил ею и всё удивлялся, отчего до сих пор не в сумасшедшем доме? Но обо всем по порядку…
Рано умершего своего отца будущий писатель помнил мало. Михаил Дмитриевич Пришвин жил по-барски, водил орловских рысаков, брал призы на конных скачках, занимался садоводством и цветами, был страстным охотником, впрочем, как и азартным карточным игроком. А однажды он так проигрался, что пришлось продать свой конный завод и заложить имение. Отец не пережил несчастья, стал пить и умер от паралича на почве алкоголя. Мать писателя - Мария Ивановна Игнатова - невероятным своим трудом сумела поднять имение и дать пятерым детям приличное образование. Это была женщина родом из города Белева Тульской губернии, из староверческой семьи купцов-мукомолов. В 19 лет она вышла замуж по выданью, мужа своего никогда не любила и воспринимала супружество как долг. Родила семерых детей, пятеро из которых (четыре сына и дочь: Александр, Николай, Михаил, Сергей и Лидия) выросли. И вот в сорок лет она потеряла мужа, оставшись без средств, но руки не опустила, став отменной хозяйкой. Трудно даже представить и понять, чего стоило этой женщине взвалить на свои плечи обузу хозяйства, вникать во все мелочи, за всем следить, вставать с солнцем и проводить целые дни в поле, управляться с мужиками, воспитывать детей, которые все как на подбор были люди непростые. Она вставала чуть свет и до темна хлопотала на скотном дворе, в саду, на огородах, в поле, на току. Резкая и решительная, Мария Ивановна отдавала распоряжения, бранилась с мужиками и вела во всем жесткую экономию. Но дети ее любили. "Конечно, как хозяйка, мать была скуповата, - писал Пришвин, - но нам казалось, что плохой кусок доставался не от нее, а от самой курицы, утки, индейки. А мать была героическая здоровая женщина, как бы созданная для трудовой победы над отцовским наследием". В конце концов, женщина смогла выкупить имение, и выпустить своих детей в свет. Старший сын, Александр, стал акцизным чиновником, Николай и Сергей - врачами. В дальнейшем, жизнь разбросала детей по разным городам, и все они умерли от тифа: Александр в 1911 году, Николай, Сергей и Лидия - в годы гражданской войны. Остался лишь Михаил – будущий русский писатель.
Мать писателя - Мария Игнатовна
Именно в имении родителей - в Хрущеве - родилось у мальчика чувство родины. «Конечно, и тело, и душа этой родины была моя мать - высокая, загорелая, как мне казалось, всемогущая женщина... Яблоки в саду, и ягоды, и птицы, и небо, и воля полей, и лесная таинственная тень, и вся природа - это все было в матери» - писал Михаил Михайлович Пришвин. Свое самое первое образование он получил вместе с крестьянскими детьми в сельской школе, однако дальше пути их разошлись: они остались в деревне, а он, как и положено барчуку, отправился в гимназию. Учился Миша Пришвин очень слабо. Уже в первом классе его оставили на второй год. Вспоминая эти годы, писатель запишет: "Я совершенно не в состоянии понимать, что от меня требуют учителя. Мучусь, что огорчаю мать единицами и за успехи, и за поведение. Ни одного предмета из всего, что преподавалось в школе, я не любил, не понимал, и если в чем-нибудь успевал, то брал это только насилием, зубрил". Особенно боялся он латинской грамматики, из-за которой даже пытался бежать из гимназии.
Миша Пришвин в восемь лет
Все учителя казались ему врагами. Огорчало и то, что мать стала на их сторону, не принимая его оправданий по поводу дурных отметок. Да и как их было принять - за шесть лет своего обучения Миша дошел только до четвертого класса. И в нем должен был стать второгодником – но и этого не случилось: парня попросту отчислили. В 1888 году 15-летний гимназист оскорбил своего учителя географии, обратившись к нему с угрожающими словами, смысл которых был (цитирую докладную учителя) «что если из-за географии он не перейдет в следующий класс, то продолжать учение он не станет и выйдя из гимназии расквитается со мною, "меня не будет, и Вас не будет» – заявил юнец. Порядки в Елецкой гимназии были достаточно строгие. Михаил Пришвин решением педагогического совета был исключен из елецкой гимназии "с волчьим билетом", без права поступления в другое учебное заведение…
Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба юноши, но в Хрущево из Сибири приехал его дядя, старший брат матери Иван Иванович Игнатов, богатый пароходовладелец. Этот убежденный холостяк и “очаровательный прожигатель жизни”, славился в роду своими неординарными поступками, устройством фантастических пиров и пикников, подношением дамам богатых подарков, любовными романами и игрой в карты. Последнее сближало его с пришвинским отцом. Только в отличие от невезучего в азартных играх и слабовольного Михаила Дмитриевича, пришвинский дядя Ваня после одного из проигрышей не впал в отчаяние, а взял и уехал в Сибирь. Там он неизвестно как раздобыл первоначальный капитал, занялся пароходным бизнесом и с годами сделался настоящим воротилой, не переставая интересоваться достижениями науки, новинками литературы и театра. После такого поворота судьбы дядю Ваню в роду стали уважительно величать “Самым высшим”. Он то и забрал племянника с собой в Тюмень и устроил там в реальное училище, несмотря на "волчий билет" (“Надо, брат, учиться, надо учиться, а то заедят попы с бабами” – говаривал «Самый высший»). Именно под его водительством великовозрастное чадо в 1892 году окончило реальное училище. Ему исполнилось в это время 19 лет — возраст совсем не маленький, тут сказалось второгодничество — и юноша торопился наверстать упущенное. Дядя Ваня предлагал Михаилу делать карьеру в Сибири, но Пришвин, от пассионарного родственника и его опеки подустав, отправился в Красноуфимск поступать на сельскохозяйственное отделение Промышленного училища, причем причина была по-юношески банальна: ему хотелось приехать в Тюмень “с погонами и танцевать как студент!”.
В Красноуфимске дело почему-то не заладилось, молодой человек переехал в Елабугу и сдал экзамены экстерном, после чего отправился в Ригу в политехникум и поступил на химико-агрономическое отделение. В то время Пришвин увлекается химией, изучает труды Менделеева, Бутлерова, Оствальда, и мечтает после окончания помогать матери в ее хозяйстве. Здесь же юноша знакомится с модным тогда среди молодежи марксистским учением, читает "Капитал" Маркса и спор Энгельса с Дюрингом, и становится членом социал-демократического кружка. В 1897 году студент Пришвин был арестован. Его схватили с поличным при переноске нелегальной литературы…
Тюрьма есть тюрьма, хотя о порядках бывшей империи теперь мы читаем едва ли не с умилением: никакого подавления личности, унижения, пыток, мучений, даже просьбу молодого нигилиста перевести его из полутемной камеры в ту, где было видно небо и закаты, выполнили! Разве что отказал начальник тюрьмы передать ему книгу Шекспира “Кинг Джон” на английском языке, потому что “английского языка у них никто не понимает и книга может быть нелегальной”. И все же молодому человеку там было крайне тяжело, одиночество давило. В детстве его в шутку во время игры придушили подушкой, и в эти несколько мгновений небытия он пережил смертельный черный ужас, который вернулся к нему теперь, и “ему мелькнуло в безумии — разбежаться по диагонали и со всего маху бухнуть головой о стену. А еще лучше и вернее — разбить стекло и запустить себе острый конец под ребро”. Не сойти в те дни с ума — была задача Пришвина, и спасение к нему пришло — он вообразил себя путешествующим к Северному полюсу и высчитывал, сколько раз должен пройти по диагонали камеры, чтобы достичь заветной точки. А позднее в разговоре со случайной знакомой гордо констатировал: коль скоро вышел из тюрьмы невредим, значит, полюса достиг.
Освободившись, Пришвин уехал в Елец — в университетских городах ему было запрещено жить в течение трех лет. Он хлопотал о разрешении выехать за границу, а пока что обитал в доме своего гимназического товарища А. М. Коноплянцева, зарабатывая на хлеб частными уроками, кои ему охотно из сочувствия к участи пострадавшего поставляла местная интеллигенция. Судя по воспоминаниям окружавших в ту пору людей, Пришвин очень недурно проводил то время: дурачился, лазал домой через окно, играл на мандолине и пел серенады “О, Коломбина, я твой верный Арлекин...”.
Молодой Пришвин
Тем временем заканчивается относительно счастливый для России девятнадцатый век, век расцвета русской литературы, а до литературы 27-летнему Пришвину было по-прежнему так далеко, что он о ней даже не задумывался. Если отбросить все экивоки, то перед нами, попросту говоря, находится недоросль, никчемный человек, недоучившийся студент, за спиной у которого одни несчастья, провалы и поражения, и все вокруг, казалось, нашептывало: неудачник, неудачник, неудачник… Даже опыта в отношениях с женщинами у него не было (или почти не было — пыталась его было соблазнить в Риге некая железнодорожная служащая Анна Харлампиевна Голикова, по прозвищу Жучка, но не соблазнила, и с горя вышла замуж за их общего товарища по революционному кружку Романа Васильевича Кютнера), зато было много рассуждений о целомудрии и чистоте, идеализма и прекрасных порывов души.
В 1900 году Михаил получает разрешение и отправляется в Германию. Поначалу полгода он учится на биологическом отделении философского факультета Берлинского университета, затем переезжает в Иену и, наконец, в Лейпциг. Изменились и мировоззрения молодого человека: "1902. Марксизм мой постепенно тает... я учусь на агронома и хочу быть просто полезным для родины человеком". За два года он заканчивает университет. "Михаил Пришвин из Ельца!" - восклицает ректор при вручении ему диплома агронома. В той же Германии встречает Михаил Михайлович и свою первую запоздалую и очень сильную любовь, которая у него получилась тоже не как у всех…
Звали его Лауру Варварой Петровной Измалковой. Фотографии ее не сохранилось, и известно о ней не так много. Только недавно благодаря изысканиям А. Л. Гришунина стало известно, что отец ее, Петр Николаевич Измалков, был действительным статским советником и проживал в аристократическом районе Санкт-Петербурга на Захарьевской улице. Это знакомство произошло благодаря пришвинской приятельнице Анне Ивановне (?) Глотовой, замужней даме, которая переживала в ту пору тяжелую драму в личной жизни, уходила и возвращалась к мужу, и немолодой студент играл роль посредника в отношениях между супругами. Она приятельствовала с Варей, а само действие происходило в каком-то парижском пансионе. Двое земляков непринужденно беседовали на родном языке, на столе стояли в вазе красные цветы. Пришвин потихоньку оторвал большой лепесток и положил девушке на колени...
Эти отношения дальше целомудренного жеста так и не пошли. Они посещали вместе театр, много говорили, и Варвара Петровна признавалась, что не смогла бы жить в России среди мужиков (к чему готовился Пришвин). Он же приводил в ответ умозрительные доводы, потом провожал домой, философствовал, рассуждал о Канте, а однажды даже сделал ей замечание, когда в конке оказался усталый потный рабочий и дамы, зажав носы, демонстративно вышли на площадку. «Даже если б я был аристократом, то не позволил бы себе так оскорблять рабочего» - вспылил он. «Я не думала, что вы такой глубокий»,— ответила Варвара, смутившись и покраснев. И в этот момент он понял, как сильно любит ее…
А вот кем был Михаил для Вари, судить трудно. Она вообще собиралась замуж на профессора-немца, с которым постоянно ссорилась. И во время этих раздоров предпочитала с вызовом флиртовать, распаляя бедного Пришвина. Впрочем, иногда Варваре Петровне было очень неуютно в обществе этого странного молодого человека - она его абсолютно не понимала, томилась, пугалась…Ей хотелось простого обыкновенного мужа. Он же глядел на Измалкову снизу вверх, как рыцарь на коне взирает на балкон своей Прекрасной Дамы. И отношение к Варваре у писателя было возвышенное, не допускающее примеси обыкновенной плотской страсти. «Мне не хотелось, я не мог унизить ее животным чувством. От Прекрасной Дамы иметь детей не дано» - считал Пришвин. Этого Варя не поняла... После короткого романа, полного идеалистических восторгов, она ушла из жизни Михаила.
Хотя еще одна возможная встреча могла бы состояться. Через некоторое время, когда Пришвин уже вернется в Россию, сойдется с другой женщиной, станет отцом, он неожиданно получит от Варвары письмо, в котором она сообщала о своем приезде в Петербург и назначала свидание. Все могло бы поменяться в одночасье... Но судьбе не было угодно, чтобы Михаил и Варвара встретились. Несчастный возлюбленный, словно старый и рассеянный профессор, перепутал день встречи, и явился на вокзал сутки спустя назначенного свидания. Разгневанная Варвара Петровна уехала навсегда.
…Через десять лет после расставанья, в 1912 году, будучи уже известным, Пришвин пошлет Измалковой – на сей раз в Лондон – свои книги с надписью «Привет от Вашего лучшего». И получит ответ... Но какой! «Мы с вами говорим разными языками», – вот, может быть, самое необидное выражение из письма женщины «с седеющими волосами», которая, судя по тону и содержанию, так и не обрела свое счастье. Пришвин находит в себе силы написать и отправить ей еще одно, последнее, большое письмо. «Мне было очень больно, Варвара Петровна, – пишет он, – что Вы не поняли мою надпись на книге. Я думал о том, «лучшем» детском, которое весь мир бросает как ненужное нам, мечтателям, поэтам и художникам, и мы возвращаем его миру обратно. Я же у Вас ничего не отнимал, а просто подобрал ненужное Вам (это Вы и теперь не цените) и назвал его своим и Вашим «лучшим»…
Именно благодаря этой любви к Измалковой родится русский писатель. В 1903 году 30-летний Михаил Пришвин, ожидая поезда, на одной из станций под Тулой, не зная чем заняться, нашел бумагу и карандаш и стал описывать свой парижский роман. "Первый раз в жизни, - записал он потом в дневнике, - я просто от скуки выдумал себе за чайным столом немного пописать, и вдруг увлекся, и как!.. Это было открытие в моей жизни великое, на всю жизнь.., я бросил все мои образовательные достижения и начал писать". Этот же 1903 год становится для Пришвина и определяющим в личной жизни. Он фактически женился на Ефросинии Павловне Смогалевой, урожденной Бадыкиной, нанятой им с сослуживцем для домашних услуг. «Через год после нашей встречи в Париже (с В. П. Измалковой), - пишет он в дневнике, - я сошелся с крестьянкой с красивыми глазами, грустными», бывшей уже замужем и имевшей ребенка». Пришвину пришлись по сердцу простота души этой деревенской женщины, её привязанность. В то время, по признанию писателя, ему неприятны были женщины образованные и развитые: «чем был выше духовный мир женщины, тем сильнее меня отталкивало от нее», «Налет культурности в женщине, образ жизни ее — с книгами... отталкивает мое половое чувство: я могу совокупиться только с женщиной-самкой, лучше всего, если это будет самая простая баба”. Так что неудивительно, что в тот миг ему показалось, что именно с этой неграмотной крестьянкой можно создать семью. «Лучше Фроси я никого не знаю», «Ефросинья Павловна вначале была для меня как бы женщина из рая до грехопадения: до того она была доверчива и роскошно одарена естественными богатствами. Я эту девственность ее души любил, как Руссо это же в людях любил, обобщая все человеческое в “природу», «Павловна была мне, как безземельному мужику (2-му Адаму) — земля» - писал он в те времена в своих дневниках. И действительно, она сыграла в жизни Пришвина роль чрезвычайно важную: “Через деревенскую женщину я входил в природу, в народ, в русский родной язык, в слово”.
Между тем, это была по-своему удивительная и замечательная женщина, личность, и лучше нее самой никто о ней не расскажет. «Родилась я в деревне Следово Смоленской губернии, Дорогобужского уезда, в семье Бадыкиных. Жили бедно: отец рано умер, мать одна маялась с детьми – кроме меня было еще четверо. Все было так убого в нашей жизни, так нищенски, что и рассказывать-то стыдно. Вся жизнь проходила в тяжелой работе. Я все умела: и жать, и косить, и скотину обихаживать, да что говорить, ни одна крестьянская работа мимо моих рук не проходила. Но бывали все же и праздники. Редко, правда, а все же были дни, которые вспоминать радостно. В праздник не работали, это даже за грех считалось. Такого праздника ждешь, бывало, как красного солнышка. Особенно любимый был праздник Троица, а за ней Духов день. Этот праздник – летний. В этот день мы уходили в рощу, хороводы водили, песни пели – я и плясать, и петь одна из первых была. Недолго длилась моя девичья жизнь. Вскоре просватали меня за Филиппа Смогалева. Просватали против моей воли, потому что Смогалевых двор считался богатым: у них лошадь была. Мне тогда было шестнадцать лет, ему двадцать два. Жених не нравился мне, я плакала. А мать уговаривала: «Ты там сыта будешь, и соседство близкое: будет ребенок – я присмотрю». Когда под венцом стояла, хотела крикнуть, что, мол, не согласна, меня неволей отдают. Но пока с духом собиралась – ведь на это все же смелость нужна, – венчанье шло своим чередом. Вот уж и вокруг аналоя повели – все, повенчали. Муж был пьяница и безобразник. Ни доброго слова, ни ласки я от него ни разу не слышала, не видела. Он бил меня без вины, жизнь была – сплошная мука. Земский начальник знал о моей тяжелой жизни и распорядился выдать мне на три месяца паспорт – как ушедшей в город на заработки. Я мешок с пожитками собрала. Яшу у матери оставила – и уехала. Хотела прямо в Москву. Да меня отговорили – ты, говорят, там пропадешь. Лучше в какой-нибудь небольшой городок. Вот так и очутилась я в Клину. Поступила на работу в прачечную. Работала, пока срок паспорта вышел. А дальше что делать? Видно, хочешь не хочешь – приходится к мужу возвращаться. Я бы, кажется, лучше под поезд легла, да ведь у меня Яшенька. Делать нечего, собрала я мешок в дорогу. И тут приходит знакомая моя, хорошая женщина, Акулина, и говорит, что живут тут поблизости два холостяка – Михаил Михайлович Пришвин да Петр Карлович (фамилии не помню). Им прислуга нужна. Только я это услышала, мешок в сторону и, не раздумывая, прямо к ним пошла. Думаю, будь что будет, хуже не станет. Михаил Михайлович посмотрел на меня и засомневался: «Женщина красивая, молодая, как бы не стали к ней солдаты ходить!». Однако же взял меня. Солдаты не ходили, а мы с Михаилом Михайловичем скоро друг друга полюбили и сошлись как муж с женой»…
Пришвин не женился, а именно сошелся с Ефросиньей Павловной. Жениться он и не мог – она ведь была замужем, и официально брак свой они оформили только после революции. Он научил её читать, немного писать, устроил в профессиональную школу. А затем и вовсе привык к «Павловне» (всю жизнь именно так к ней и обращался), на долгие годы – более 30 лет - она стала ему верной женой и другом.
Но для родных Пришвина, и особенно для матери, связь с простолюдинкой была нелепой фантазией. Женщина практическая и властная (домашнее прозвище ее было Маркиза), Мария Ивановна не захотела признавать гражданскую невестку. Она отлучила сына с его пассией от родового имения, несмотря на рождение внука Сергея (он прожил совсем мало), и отказала в дальнейшей материальной поддержке. Да и сам Михаил уже начинал подумывать, что совершил опрометчивый поступок. Он уже не относился к Павловне очень серьезно, и в любой момент был готов с крестьянкой расстаться. «Наш союз был совсем свободный, и я про себя думал так, что если она задумает к другому уйти, я уступлю ее другому без боя. А о себе думал, что если придет другая, настоящая, то я уйду к настоящей… но никуда мы не ушли от себя…». Он отчетливо осознавал, что, по крайней мере, с его стороны любви не было: «Я никогда не отделаюсь от двойственного чувства к ней: мне кажется, что всё это не то, и одной частью своей души не признаю её тем, что мне нужно, но другой стороной люблю».
В 1904 году Пришвин, оставив семью, один переезжает в Петербург. Его приглашает туда все тот же гимназический приятель - Александр Михайлович Коноплянцев. Жизнь без жены казалась ему более привольной, но Ефросинья Павловна однажды, не зная даже пришвинского адреса и, следовательно, вопреки его воле, разыскала А. М. Коноплянцева, и тот привел ее к мужу. Так кончилось неудачей первое пришвинское бегство от своей крестьянки.
В 1906 году у этой странной пары родился второй сын - Лев, и этот же год, когда молодому литератору исполнилось тридцать три, оказался для Пришвина поворотным — то, к чему он так долго и мучительно шел, начало приносить первые плоды. Произошло это благодаря событию, на первый взгляд ничем не примечательному,— на охтенских огородах он познакомился со своим соседом, бывшим фельдшером, а впоследствии этнографом Ончуковым, и тот посоветовал молодому человеку отправиться на Север — “за сказками”. Так Пришвин собрался в свое первое путешествие — потом их будет очень много, он объездит почти всю страну и напишет о Дальнем Востоке, Средней Азии, Кавказе, Крыме так, словно в этих краях много лет прожил, но сердце его навсегда будет отдано Русскому Северу. А первая его книга о Севере сразу же была замечена и имела успех (в том числе и денежный, Пришвин получил шестьсот рублей золотыми), и эта первая литературная победа, пусть даже ее автором впоследствии отчасти преувеличенная и превращенная в своего рода легенду, значила для вчерашнего неудачника необыкновенно много. Литературная известность постепенно приходила к молодому писателю. Расширялся круг его знакомств…
Тем временем, Пришвин уже отчаянно тяготиться своей связью с Ефросиньей. Своему дневнику писатель доверит сокровенные мысли, покается: «Вина моя в том, что я с нею сошелся и не бросил ее до появления детей, вообще поставил ее на положение жены, познакомил с родными, ввел в круг высший и дал почувствовать свой низ. Вина моя в легкомыслии к браку и в эгоизме, не внешнем, а глубоком: иметь тихий угол, уединяться, творить, печатать, все это мое, а не ее. Для нее я, собственно для нее не мог ничего сделать, потому что всю жизнь желал другую, и это желанное отдавал в печать: ее я обманывал. Но это очень тонкий обман, и я не думал, что когда-нибудь и за это придется отвечать». А отвечать за брак с Фросей пришлось довольно скоро, тем более что в характере самобытной смолянки, похоже, напрочь отсутствовали такие несомненные женские добродетели, как терпение и кротость. Пришвин писал книги, путешествовал, участвовал в литературной жизни, но с горечью отмечал, что в своей семье он на обочине. В 1915 году он написал: “Как она укрепляется детьми (их уже было трое). При такой ее близости к детям будущее почти несомненно: она и три ее защитника. Как смешно сострадание к ней было бы: она в сравнении со мной богатейший, неистребимый человек!”. А еще позже, в пору работы над “Кащеевой цепью”, Пришвин в одной-единственной фразе вообще очень цинично описал свою семейную жизнь со всеми ее подводными течениями, говоря о самом себе в третьем лице: “Вот какие есть люди: встретил женщину, которая отказалась выйти за него, он берет в поле первую бабу, делает ее женой и потом всю жизнь, занимаясь охотой, путешествием и философией, старается в этих радостях скрыть свое горе”. Еще много-много лет будет сожалеть Пришвин о своем супружестве, и оставит о нем очень много резких строк и глубокомысленных рассуждений, все еще мечтая о встрече с какой-то неизвестной единственной… И вот, чтобы уйти от своих душевных терзаний, ограничить общение с женой, Михаил Михайлович отправляется странствовать по России, собирая заметки для своих будущих рассказов. Он с величайшей самоотдачей занимается охотой и сочинительством, «стараясь в этих радостях скрыть свое горе», и все более отдаляясь от своих домочадцев…
Родная стихия писателя
Январь 1918 года начался для Михаила Михайловича (а писатель встретил его в Петербурге) более чем драматично. О семье своей он в ту пору практически ничего не знал: она находилась в Хрущеве, и сведений оттуда не поступало. Но очень скоро ему пришлось думать о близких в тюрьме: на второй день Нового года Пришвин уже как редактор литературного отдела газеты партии правых эсеров “Воля народа” был вторично в своей жизни арестован. Только если первый раз его бросили за решетку царские сатрапы, то теперь посадили большевики, причем “арестующий юнец-комиссар”, самый первый представитель новой власти, повстречавшийся Михаилу Михайловичу на его долгом советском пути, в ответ на чьи-то слова “Это известный писатель” замечательно отозвался: “С двадцать пятого числа это не признается”. Правда, по сравнению с предыдущим это заключение было не слишком тягостным и не очень продолжительным. Арестантов — а среди них были и другие сотрудники редакции - посещали представители Красного Креста, приносили им щи и котлеты, в камере велись политические разговоры и интеллигентские споры. А уже 17 января гражданина Пришвина освободили. Тогда же Пришвин задает себе вопрос: «Как жить дальше?», и сам же отвечает на него: "Мышкой, мышкой…" – его позиция выбрана. Но в дневниках имеются записи о том, что же на самом деле испытывал Пришвин по отношению к революции: "24 октября. Праздник двухлетия большевистской власти. По случаю праздника говорю: «Эту обезьяну (коммуну) выдумал немец и выходил русский мужик (бунтарь)», "Когда-то Россия спасла Европу, приняв на себя удар Азии (Тамерлан и проч.), теперь спасает Европу, принимая на себя удар ее социализма, страшный удар! Татарский удар пришелся по телу, эти удары прямо по душе, по интеллигенции, которую вывели на растерзание зверей, как древних гладиаторов"…
К тому же, годы революции и гражданской войны, пули и тиф стали роковыми для большой некогда семьи. В 1919-м умер брат Сергей, и в том же году на фронте гражданской войны, в юношеском возрасте погиб сын Ефросинии Павловны Яков Смогалев, к которому Пришвин был по-отцовски привязан. 7 декабря в елецком "Красном кресте", от тифа, "умученная холодом и голодом" скончалась сестра Лидия, "сохраненная девичья душа". Михаил Михайлович похоронил ее рядом с другим своим братом Александром. Из некогда большой семьи он остался один. На какое-то время Пришвин решает остаться на своей родине. Писатель предлагает новым елецким властям свои услуги в качестве учителя русского языка и географии. Он преподает в "трудовой школе второй ступени", в том же здании бывшей мужской гимназии, из которого тридцать лет назад был изгнан с "волчьим билетом" "за дерзость преподавателю во время урока, соединенную с угрозой". Жили трудно и бедно – платили учителям копейки. Единственный способ выжить при такой оплате был - продавать старые вещи: "Базар - учительский ряд. Родные мои умирают и оставляют после себя мне свои шубы, те старинные шубы, храненные в мороженых сундуках, знаменитые! Бывало, с матушкой сколько из-за них разговоров. "Ну, зачем, - скажешь, - вы их храните, слава Богу, у нас имение, дом в городе, в банке деньги, ну, зачем, что в этих шубах, хранить, беспокоиться, пересыпать, перекладывать, проветривать, просушивать, да продайте их, не будет хоть моли в доме!". А она: "Что же это, наши деды глупей нас были, берегли про черный день, банки, банки, а как лопнут? Эх, молоды вы, не видели черного дня!". Что же, правда оказалось, не видели: старая шуба теперь тысяч сорок, пятьдесят..." – писал в те трудные годины Пришвин…
А что же в личной жизни?.. При всем том, что Ефросинью Павловну Михаил Михайлович давно не любил, как муж он долгое время сохранял ей верность. И причиной тому откровенно и прямо называл “боязнь нечистых связей: особая боязнь — болезнь”, и это целомудрие, вынужденное или нет, — еще одно коренное отличие его от довольно легкомысленной и распущенной литературной богемы начала века. Неизвестно точно, бывал ли он до 1918 года, то есть за почти полтора десятка лет брака, в кого-то влюблен, пусть даже платонически, но, скорее всего, все же нет - сердце писателя было отдано далекой Варваре Петровне Измалковой. Но в Дневнике 1917—1918 годов довольно большое место отведено некой Козочке, Софье Васильевне Ефимовой, соседке Михаила Михайловича по дому на Васильевском острове. Ей было в ту пору всего осьмнадцать лет (а может быть, даже и меньше, Пришвин в оценке девичьего возраста был, по обыкновению, противоречив), была она невзрачной, с острыми чертами лица (“холодный нос, детские губы с ложбинкой”, “глаза козьи... жаждет жизни), по-видимому, не очень умной, но очень влюбчивой и одновременно с тем расчетливой девицей, к которой Пришвин испытывал симпатию, называл ее своей племянницей и по ее поведению замечательно судил о двух революциях: в феврале 1917-го Козочка прыгала от радости, восхищалась красными флагами и пела с толпой “Вставай, подымайся!”, а в ноябре ей стало все противно и, как Шарлотта Корде, она мечтала убить Марата, только не знала, кто был в России Маратом — Ленин или Троцкий? Разница и в возрасте, и в житейском опыте между Пришвиным и Софьей Васильевной была огромная, но некий намек на эротический оттенок их отношений все же встречается: “И Козочка моя, которую родители готовили для замужества, просит целовать себя не христианским поцелуем, а языческим, она сама не замечает, как, попадая в кометный хвост, она день за днем забывает “нашу революцию”, и теперь ее жизнь — стремление поскорей сгореть”. Революция революцией, но, как и положено девушке в ее возрасте, Софья Васильевна мечтала о женихах и даже была готова на роман с каким-то безымянным, но о-очень благородным кавказцем (“с кинжалом” — язвительно, а может быть, уязвлено добавлял Пришвин), или выйти замуж за немца - сватался к ней некий прапорщик Горячев, и она советовалась с писателем, выходить за него или нет. Любила ли сия барышня Михаила Михайловича Пришвина, который ей по возрасту в отцы годился, сказать трудно, в Дневнике, по-видимому, мешаются реальные факты и наброски к какому-то художественному произведению, умиление и нежность в сердце писателя (“Коза — это бал мой...”) сменяются раздражительностью и чуть ли не ненавистью к своей молодой соседке “за эту шляпу-лепешку, за кофту какую-то полукитайскую... и ходит она странно — стремительно, шагая куда-то вперед, будто несется полуптица, полуощипанная птица, хочет и не может улететь”. Такого бурного наплыва Михаил Пришвин долго терпеть не смог и вернулся в свое родовое имение.
Однако, как знать, быть может, именно это смутное, неопределившиеся чувство “козлоногого фавна”, как Пришвин чуть позднее себя называл, послужило прелюдией к тому роману, который развернулся в Ельце, куда в свою усадьбу уехал весной 1918 года Пришвин, и героиню его по странному какому-то совпадению, как и Козочку, тоже звали Софьей. Вот как пишет об этом сам Пришвин: “21 Июля. Начало романа. Корни. Бежал от ареста большевиков, а попал под арест женщины, и вот уже неделю живу, как самый мудрый сын земли, задом к городу, лицом к тишине и странными звуками елецкого оврага у Сосны — хорошо!..”. А была эта пленившая писателя женщина замужней дамой, да и не просто замужней, а женой лучшего пришвинского друга и однокашника по елецкой гимназии, так же тюремного узника по революционным делам Александра Михайловича Коноплянцева, того самого, кто давал молодому марксисту-бебелевцу приют после его возвращения в Елец из царской тюрьмы, кто помог ему перебраться после агрономических мытарств в Питер и настроил заняться литературным трудом, честного российского, а затем и советского чиновника. До этого Коноплянцев был, по-видимому, счастлив в браке: не случайно еще в 1915 году Пришвин записал: “...человек бывает очарован вещами ... Александр Михайлович — поповной...”, — но в течение девяти лет безмятежной жизни этой супружеской пары Пришвин жену своего друга недолюбливал (“В Коноплянцеве нет никакой скорлупы, чистое ядрышко, а что такое Софья Павловна? золоченый елочный и пустой в середке орех”), и она платила ему тем же самым. Александр Михайлович, если верить Пришвину, был о своей половине тоже не слишком высокого мнения, хотя они и сошлись за чтением Байрона, что вообще-то для благовоспитанной поповой дочки выглядит несколько пикантно, безуспешно пытался нацелить ее на учительскую работу, но как супругу весьма ценил (“Она ничего из себя не представляет, но зато уж верная, вот уже верная!”), совершенно во всем ей доверял, рано успокоился, растолстел… И вот что-то в одночасье переменилось, случайная встреча, письмо, разговор, приглашение на обед... Что именно случилось, насколько было это неизбежно — волновало и Пришвина, внесшего смятение в чужую жизнь. Поначалу, когда все только весною начиналось, он даже пытался противиться этой любви во имя мужской дружбы (“Только теперь, посмотрев на Александра Михайловича, понимаю — какое счастье, что я не оказался вором — нет!”), но очень скоро сопротивление слабеет, и дружеский долг сходит на нет: “Попал к ней под арест — попался, но кажется, и она попалась: пьяные вишни и воровской поцелуй. Ничего-то, ничего я не понимаю в женщинах и еще мню себя писателем!”. Между тем, женщина вошла в его жизнь владычицей, хозяйкой: “Теперь она, эта презираемая мной когда-то поповна, одним щелчком вышвырнула за окошко мою Козочку, убежище мое — Ефросинью Павловну — показала во всей безысходности, а свое духовное происхождение представила, как поэму. Ничего, никогда мне это не снилось...Пусть она будет моя героиня, блестящая звезда при полном солнечном свете... Пишу, как юноша, а мне 45 и ей 35 — вот чудно-то!”. И в самом деле удивительно — как удалось ей стать героиней этого целомудренного сердца, была ли здесь с ее стороны женская наивность или особый расчет, кокетство, страсть или же “она, очевидно, хотела позабавиться от скуки...”?. Размышляя над этим, Пришвин приводит такие слова своей возлюбленной:“Когда ты сказал: “Я могу влюбиться в девушку, но не в женщину бальзаковского возраста”, — я подумала: “Ну хорошо, не пройдет двух дней, ты будешь мой”. А вот слова писателя: “Любовь женщины в 35 лет имеет свои мучения: с одной стороны, поднимаются все неизведанные девичьи чувства, а с другой, навстречу им страсть опытной в любви женщины”, “Мы сблизились, потому что страшно одиноки были...”.
Между тем, кругом происходили чудовищные вещи: в Москве свершилось убийство Мирбаха, левоэсерский мятеж, произошло в тылу восстание чехословацкого корпуса, в Екатеринбурге был расстрелян государь, дошло до Ельца известие о гибели Ленина (на самом деле это было покушение Фанни Каплан), и Пришвин отозвался на сенсационную новость совершенно замечательной в своем роде записью («...странно, как будто это убили бешеную собаку»), страна стояла на пороге гражданской войны, но в тот момент все это было писателю совершенно неважно и... нестыдно того, что он счастлив, “когда вокруг бедствие”. «...“И пускай!”, провались весь свет — я буду счастлив!». Он видел в своей незваной и преступной несвоевременной любви некую правду, вызов, который бросал окружавшей его чудовищной жизни даже не лично он или же соблазнившая его женщина, но какая-то более мощная и властная сила, за ними стоявшая. Быть может, именно к этому сумасшествию и следует отнести записи из Дневника, где Пришвин, и сам с трудом балансируя на грани вкуса и едва не сваливаясь в пошлость, пишет о своем сопернике Коноплянцеве: “Разве мыслимо интеллигентному мужу-пахарю одному вспахать всю бескрайнюю целинную степь души настоящей женщины. Жалкий огородник! вспашет немного для себя, огородится и счастлив, воображая себе, будто нашел теперь себе приют на всю жизнь. Жалкий мещанин! пользуйся своим покосом, спеши — завтра придет настоящий Жених ее и, не ставя заборов, будет пахать всю целину ее. Желанная! я иду с косою и плугом — косить, пахать тебя, но не знаю, как буду, посмею ли»...
Но чем дальше был метафизический февраль и чем ближе вполне реальный октябрь, чем холоднее становились ночи и короче дни, тем более трезво смотрел писатель на свое увлечение и на реальное положение вещей, и в записях его появляются новые нотки, а любовное чувство, еще недавно такое пронзительное и сильное, притупляется, сменяется разочарованностью, усталостью, непониманием: “...Эта ли прежняя любовь с воспаленными небесами!”, “Невозможно быть втроем и проживаться, не сживаясь, а когда сживаемся, то входит на помощь тот услужливый гость, которого мы называем ложью”, “Общий осадок от этого быта втроем тот самый, что предвиделся: опошление чувства. Еще чуть-чуть — и поэтическая тайна развеется”, “Можно не любить мужа и выполнять свой долг в семье, но требовать от него исполнения долга и в то же время на глазах у него любить другого — это не эгоизм даже, это запутанность”… Но поразительная вещь — еще целый год, от Рождества Христова 1919-й, продолжалась жизнь этой странной коммуны, тягостная, угрюмая, вынужденная…За этот год чего только не было: Пришвин служил библиотекарем, экспертом по вопросам археологии, занимался краеведением, ссорился с деревенскими большевиками, пережил нашествие Мамонтова, когда писателя едва не расстреляли как пособника новой власти, а по другой версии, приняв из-за черного цвета волос за еврея. Он вернулся к литературному труду и написал пьесу под названием “Чертова ступа”, хотя тогда же заметил: “Я живу, и связь моя с жизнью — одно лишь чувство самосохранения: я торговец, повар, дровосек — что угодно, только не писатель, не деятель культуры”, и за этими событиями имя Коноплянцевой встречалось все реже и реже, но эти редкие записи говорят сами за себя: “Когда у меня что-нибудь хорошо и С. П-а в этом не участвует, то, вероятно, из ревности старается чем-нибудь уколоть меня... мир женских мелочей и капризов, как он мгновенно рассеивается от одного свободного, широкого движения мужской души”. Пришвин даже как о соломинке вспоминает о жене: “Моя тоска похожа на тоску во время смерти Лиды: не совершается ли что-нибудь ужасное с Ефросиньей Павловной? Не потому ли я чувствую такой ледяной холод к С. П. Она до сих пор не понимает...”, “Читаю “Идиота” и влияние его испытываю ночью, когда, проснувшись в темноте, лежу вне времени и все мои женщины собираются вокруг меня: до чего это верно, что Ева подала яблоко Адаму, а не он... С. большую роль сыграла в познании добра и зла, Е. П. — основа, это чисто, и В. — чисто, грех в С.”….
Весной 1920 года после полуторагодового отсутствия должна была вернуться Ефросинья Павловна, и ее возвращение Пришвина не пугало, скорее наоборот, он приветствовал его и видел в нем выход из тупика. Однако неожиданно (или же, напротив, так было смекалистой крестьянкой, поставившей своей целью вернуть мужа, задумано) планы ее переменились, она написала, что не приедет, и тогда Пришвин решил отправиться к жене сам. Это решение далось ему нелегко, ведь речь шла не только о воссоединении семьи и окончательном разрыве с Коноплянцевой, но и о более глубинной перемене в его жизни, и в какой-то момент он был готов от возвращения отказаться: «Я представил себе ясно ту избу, где мы должны бы жить, родственников Ефрос. Павл., соседей, что нет ни одной книжки, нет ни одного образованного человека и, может быть, даже, что я голый, обобранный живу на иждивении родственников Ефрос. Павл. — невозможно! не избавление, не выход!». Но эта мысль пришла и ушла, и летом Пришвин покинул Елец, Софья Павловна лежала в тифу и его не провожала...
Она осталась жива, но ее имя со страниц Дневника исчезло, словно ее и не было. Только одна запись ровно через два месяца спустя после отъезда из Ельца проливает свет на отношение писателя к истории, так сильно возмутившей его душу и так быстро им позабытой: “Каждому, кому случится устроиться со мной наедине, женщине, ребенку, все равно, удастся овладеть мной всецело, и я думаю, что люблю и живу так, будто люблю это существо, и все удивляются нежности и глубине и моего чувства. Но стоит мне переместиться куда-нибудь, сойтись с другим, и то существо как будто умирает, и кажется мне, что я его никогда не любил, а было так, недоразумение...”. Что стало с Софьей Павловной дальше, неизвестно, но уже после смерти Михаила Михайловича она приходила к Валерии Дмитриевне и просила уничтожить те страницы писательского Дневника, где речь шла о ней. Валерия Дмитриевна этого не сделала…
Пришвин же, приехав первый раз после десятилетнего перерыва в Питер в 1927 году, и найдя город совершенно переменившимся и чужим, попытался было разыскать предыдущую свою легкомысленную юную подружку, но сделать этого не сумел, и заключил, что “Козочка пропала”, однако попыток найти ее не оставил и год спустя, в новый приезд, снова бродя по Васильевскому острову в тех местах, где в 1917—1918 годах он жил, неожиданно столкнулся с пожилой женщиной, чье лицо показалось ему знакомым. Женщина гуляла с пятилетним мальчиком и тоже узнала своего бывшего соседа. Это были Козочкина мать, некогда мечтавшая отправить свою дочь под венец с именитым соседом, и Козочкин сын. Сама же Софья Васильевна находилась в этот час на службе. «Приходите вечером, Соня будет рада вас видеть» — и город в одночасье для него переменился и снова стал родным и узнаваемым. Пришвин застал свою старинную приятельницу в положении жалком и неприглядном. Оказалось, что девушка пережила кратковременную, но сильную любовь к некоему Сергею, побывала замужем, но мужа своего не любила, была как женщина им не удовлетворена, долго не могла забеременеть, а когда, наконец, по настоянию мужниной родни после долгих мучений произвела на свет сына, то супруга своего прогнала и стала воспитывать ребенка одна. Чего греха таить, Пришвин был настроен на романтическое, вернее даже сказать — эротическое увлечение молодой одинокой женщиной, которая, чтобы поудачнее выйти замуж, записала в паспорте свой возраст как 25 лет, хотя на самом деле была на четыре года старше, однако эротизм у них вышел по-петербургски декадентский: “Она сидела у меня на постели, почти голая, я подошел к ней, обнял ее, хотел сказать, но не мог, от нее не было тока. Я сказал: “— У тебя, Козочка, тело розовое, а бывает голубое”. Она ответила: “— У меня есть и голубое”, и открыла мне ноги выше чулок...”. Дальше этой странной сцены отношения бывших соседей не пошли. Но благородный Пришвин если не взял свою знакомую на содержание полностью, то принялся помогать и деньгами и советами отчаявшейся молодой женщине. “Бог с тобой, Козочка, не горюй, из каждой слезы твоей мы вырастим цветы...”. Он послал несколько своих детских книжек ее сыну Олежеку, а взрослых — ей самой, чтобы она поняла его душу, советовал ехать отдыхать летом в Крым и не советовал выходить замуж за студента, а искать человека, который полюбил бы ее сына, и, пожалуй, нет-нет да и примеривался к этой роли сам. Но при этом, по обыкновению, не забывал и о литературе, и его творческие рассуждения применительно к новому сердечному увлечению выглядят довольно прагматично, равно как и вся последующая история с Софьей Васильевной: «Этот опыт показал, что я в свои 55 лет в состоянии сорваться с места и пустить все кувырком. В дальнейшем надо добиться в себе спокойствия, но все-таки не дойти до полного охлаждения. У нас с ней будет обмен: она мне даст материал сокровенной жизни женщины, а я ее буду поддерживать и материально, и нравственно». Козочке предстояло сыграть роль новой пришвинской пассии, причем, поскольку они были разделены расстоянием меж двух столиц, то роман намечался в эпистолярной форме, как обмен признаниями, в том числе и эротическими. Забегая вперед, скажу, что затмить образ Варвары Петровны Софье Васильевне не удалось, и дело здесь не в особенностях двух женщин, а в характере самого Пришвина. Козочка была явно героиней не его романа, и очень скоро трезвость возобладала: «Вчера на ночь здорово поругались с Павловной и она мне бросила: “— Так что ж, ищи молодую жену!” В сердцах я стал думать о Козочке: — вот возьму и уйду к ней”. Это отлично меня отрезвило: Козочку женой трудно себе представить. А Фрося — это коренная женщина и едва ли мне от нее куда-нибудь уйти. Козочка — существо для путешествий». Финал же этого короткого романа был не менее печален, чем разрыв с Коноплянцевой, и в итоге его осадок и горькое чувство: “В течение этих последних двух месяцев пережил чувство к Козочке от “острой жалости” к ней с сопровождающей способностью подвига к ней для спасения женщины “другом”. Этот подвиг выразился в посылке денег и нескольких поэтических писем. Вместо встречи и удовлетворения чувства в половом общении довольствовался ея глупенькими письмами, после чего как реакция на “острую жалость” и “спасение” явилось скрытое презрение к ея предшествующему нашей встрече поведению”. Чем уж она заслужила это презрение, по-видимому, останется тайной навсегда, но Козочку больше он искать в Ленинграде не станет. А дальше последовало поразительное, хотя все же, видимо, неслучайное совпадение: ровно на следующий день после этой подводящей черту петербургскому роману записи на Кузнецком мосту Пришвин столкнулся с Софьей Павловной Коноплянцевой. “Затащила меня во двор. Едва от нее вырвался! Зовет ужасно к себе, уверяет, что у нее никаких претензий кроме дружбы. Знаем мы эту дружбу! А ведь когда-то переживал с ней всю “комедию любви”…
Несмотря на печальные финалы этих двух романов Пришвин не оставлял поисков сердечной любви на стороне. Они не были для него чем-то уж слишком важным - Дон Жуан явно не пришвинский герой, скорее уж Дон Кихот, да и потом все равно на первом месте у писателя оставалась охота и литература, но, тем не менее, время от времени на страницах Дневника появляются женские образы, волновавшие душу нашего героя. С той предельной откровенностью, отличающей пришвинский Дневник (а он никогда не уничтожил и не изменил ни одной строки своих записей, был предельно откровенен и безжалостен к себе и никогда не стремился представить себя в выгодном свете, каких бы сторон человеческой жизни писатель ни касался), Михаил Михайлович заключил однажды и даже сам подчеркнул этот вырвавшийся из глубины его существа тяжкий мужской вздох: «Что же делать, сознаюсь: щупаю каждую женщину на возможность последней близости»… Порою заглядываясь на хорошеньких молодых замужних женщин, Пришвин мечтательно писал: “Открытая женщина (то есть уже не девушка), замужняя или холостая, все равно всегда имеет минуту для свободного входа каждого, нужно только уметь распознавать эту минуту и просто входить в открытую дверь...”. Но все двери оставались закрытыми, и отсутствие любви заставляло Пришвина глубоко страдать и гадать о неполноценности своего существования и самого существа.
Между тем, литературная деятельность Михаила Михайловича было более-менее успешной: он публиковался в журналах, собирал материалы для своих новых произведений. А потом и вовсе добился «лестной» оценки Троцкого для своей повести «Мирская чаша»: «…обладает несомненными художественными достоинствами, но полностью контрреволюционная». И хоть не любил Пришвин большевиков, а послушал совета своего одноклассника, Луначарского, с которым всегда был в дружеских отношениях, — пошел служить новой России писателем, причем довольно успешным и оплачиваемым.
Серия сообщений "Другие":
Часть 1 - О чем мечтала Франсуаза? Немного бы солнца в холодной воде
Часть 2 - Александр Дюма-сын: почему его называли «адвокатом проституток»?
...
Часть 45 - АЛЕКСАНДР БЛОК: “Я НЕ ХОТЕЛ ЗЕМНЫХ ОБЪЯТИЙ”
Часть 46 - La meilleure crеation Dumas (кулинарные пристрастия Дюма)
Часть 47 - Донкихотство Пришвина… Часть I
Часть 48 - Донкихотство Пришвина… Часть II
Часть 49 - Судьбы людские. Николай Рубцов.
...
Часть 55 - Джек Лондон
Часть 56 - Роковое «наследство» семьи Хемингуэй
Часть 57 - Роза Антуана Сент-Экзюпери