Это цитата сообщения Lan_ka_k Оригинальное сообщение
Божество безбожника (Вольтер)
Франсуа Мари Аруэ, взявший себе аристократический псевдоним «Вольтер» был, как известно, баловень судьбы. «Жизнь Вольтера, - как пишет Олдингтон, - началась с опасения доктора, что он не проживет и дня». Опасения были напрасны – младенец дотянул до 84 лет (годы жизни 1694-1778). Родился он в семье довольно состоятельного буржуа - нотариуса при судебной палате. Мать его была дворянкой, но историкам не удалось проследить ее род. Известно лишь, что дама была не лишена интеллектуальных устремлений и питала склонность ко всякого рода изящным искусствам. Она даже организовала салон, где собиралась довольно беспорядочная, но определенно талантливая публика. Например, знаменитая куртизанка Франции, 80-летняя Нинон де Ланкло и аббат де Шатонеф, крестный отец Франсуа Мари Аруэ, страшный волокита и выпивоха, но при том довольно талантливый поэт. Когда мальчику исполнилось семь лет, его мать умерла. Теперь уже аббат и Нинон Ланкло принимают в его судьбе самое горячее участие. Тем более, что именно тогда и открылась его необычайная одаренность. Оказалось, что Франсуа Мари Аруэ может буквально говорить стихами. Потрясенная Нинон подарила юному дарованию две тысячи франков на покупку книг. Собственно с этого дня и началась его философская карьера. Крестный отец же устроил мальчугана в иезуитский колледж Людовика Великого. Это была недурная идея. В то время система образования находилась в руках иезуитов, она была весьма основательной, хотя и насквозь пронизана религиозным духом. Увы, вскоре обнаружилось, что в мальчике слишком силен дух противоречия. Насильственно внушаемая религиозность вызывала у него отторжение. Любого другого ученика, дерзнувшего подобно Франсуа Мари Аруэ, открыто демонстрировать свои богоборческие взгляды, исключили бы немедля. Но мальчик выказывал такие способности к стихосложению, языкам, философии, математике и прочим наукам, что наставники закрывали на все остальное глаза. В возрасте десяти лет он перевел Анакреона и написал свои первые трагедии – тогда же он и примерил свой первый лавровый венок. Аруэ тут же нарекли вундеркиндом, но при этом он спал в общем дортуаре, тогда как ученики дворянского рода имели отдельные комнаты и слуг. Это обстоятельство, надо полагать, глубоко уязвляло маленького гения. Настолько, что он стал подписывать свои сочинения псевдонимом с дворянкой приставкой «де» — де Вольтер.
Блестяще окончив колледж, он воспротивился отцовской идее продолжить обучение в школе правоведения, дабы впоследствии стать юристом. Не то чтобы его совершенно не интересовало правоведение, но стать юристом означало стать чиновником, то есть признать свое место в сословном обществе. То ли дело писатель! Писатель работает, но не служит. Правда, и денег не получает, ведь в те времена писательство принималось за развлечение, занятие для праздных умов. Именно Вольтеру предстояло изменить отношение к писательскому труду. Он первым стал получать весьма солидные гонорары, что позволяло ему жить безбедно.
В семнадцать лет Аруэ написал оду в честь дофина и подарил ее старому отставному офицеру, который выдал ее при дворе за свою и в награду за это получил пенсию. Имя настоящего автора, впрочем, вскоре стало известно, и молодой поэт начал бывать в высшем свете. К этому времени он закончил свое программное произведение «Эдип», написанное по образцу трагедий Софокла. К его величайшему удивлению, «Эдип» не был поставлен на сцене французского театра, так как в нем не оказалось требуемой уставом театра любовной сцены. Тогда он представил его в Академию, чтобы получить премию на конкурсе, но и премию получил автор какого-то посредственного произведения. Оскорбленный, негодующий 18-летний поэт написал несколько язвительных стихотворений против театра и Академии, но отомстил этим не столько им, сколько себе, так как вынужден был бежать от грозившей ему тюрьмы. Именно тогда его современники стали злословить, что не получив премии и не сумев поставить свою пьесу, он ополчился на весь мир, занялся просветительством и стал писать язвительные памфлеты. Впрочем, автор не жаловал этих шептунов, да и вообще род людской - именно ему принадлежала знаменитая фраза – «люди таковы, каковы они есть на самом деле, то есть насекомые, пожирающие друг друга на маленьком комке грязи». И хотя себя он считал некоторым счастливым исключением рода человеческого, и его «письма, речи, романы, проповеди, диалоги, биографии и словари распространялись повсюду», все те же современники утверждали, что «его подлость, вероломство, жадность и мстительность стали поводом для анекдотов»…
Франсуа Мари Аруэ - Вольтер
Убежище от заключения он нашел у родного брата своего крестного отца - маркиза де Шатонефа, который в ту пору состоял послом французского короля в Гааге. Вольтера определили под его начало, но и тут он занимался составлением анонимных эпиграмм и анекдотов, в которых осмеивались сильные мира сего. При этом помогала ему одна дама, некая Дюнуайэ, вместе со своей прекрасной дочерью Олимпией. Вольтер влюбился в 16-летнюю красавицу и, несмотря на свое безобразие, встретил с ее стороны взаимность. К огорчению юноши, внутрисемейная религиозная распря (мать у девушки была протестанткой, а отец - католик) привела к тому, что мать увезла Олимпию. Увезла подальше от отца и от чрезмерно пылкого молодого человека, к которому ее дочь все больше благоволила. А вскоре девушка и вовсе была выдана замуж за некоего Винтерфельда…
Франсуа Мари, тем временем, возвращается в Париж, где заводит новые знакомства, новые связи. Обретает он и новую любовь… Все вроде бы налаживается в жизни молодого человека, но мятежный дух и свободомыслие не покидают юного поэта. Его подозревают в сочинении язвительных стихотворений на умершего короля и регента, за что и сажают в Бастилию, где он проведет целый год без чернил и бумаги. Несмотря на это, он сочинит там свою знаменитую «Генриаду», заучив стихи наизусть. На бумаге же он увековечит ее уже после своего освобождения…
Когда поэт вышел из тюрьмы, друзья встретили его с восторгом. Сам регент осыпал его знаками милости и на аудиенции уверял, что будет отныне заботиться, чтобы он был сыт и имел приличный угол. Вольтер отвечал с улыбкой: «Мне будет очень приятно, если Ваше Высочество даст мне пропитание; но что касается казенной квартиры, то если она по-прежнему будет в Бастилии, то уж увольте». Однако сразу после выхода из тюрьмы, Франсуа Мари пережил и небольшое разочарование. О нем говорит строчка письма: «Мне изменили все, даже возлюбленная». Кто же она, эта обманщица?
Прелестную девучку звали Сюзанной де Ливри. Связь их началась в Сюлли-сюр-Луар. Дядя этой юной особы был интендантом герцогства. Она сама тоже как бы принадлежала этому знатному роду, и готовила свою красоту для услаждения хозяев и гостей замка. Что же касается молодого Аруэ, то он и давал прелестному созданию уроки сценического искусства. Что заставило ее изменить Франсуа Мари, причем уже во второй раз? Почему он простил ей первую измену со своим другом и ровесником, сыном председателя парламента Бретани, любезным, умным, добрым де Женонвилем? Объяснение просто: свободные нравы регентства, которыми в замке Сюлли были проникнуты решительно все. Ревность? Какой же светский человек ее себе позволит?.. Да и, положа руку на сердце, любовь поэта к Сюзанне не была особо серьезным чувством… Конечно, он огорчился, застав однажды рядом с ней в постели на своем месте де Женонвиля. Тогда Аруэ был вспыльчив, горяч - он топал ногами, кричал о неблагодарности, о вероломстве, вытащил даже из ножен коротенькую шпагу, но не пустил ее в ход, потому что оба изменника начали плакать. Аруэ зарыдал и сам…История кончилась тем, что все трое обнялись. Без особого усилия над собой Вольтер простил обоих, не порвав ни связи с Сюзанной, ни дружбы с де Женонвилем…
Но на этот раз обманщица предала его, когда он томился в Бастилии. Она уехала из Парижа, оставив театр, где служила благодаря урокам и протекциям самого Франсуа Мари, к герцогу де Сюлли. Разочарованию юноши не было предела…
А потом были две актрисы, отношения с которыми были весьма любопытны. Имя одной из них осталось неизвестно, зато известна сцена из жизни Вольтера, в которой она приняла участие. В своей трагедии «Артемиза» главную роль он поручил красивой, но бездарной артистке. При постановке на сцене трагедия после второго акта была освистана. Это привело знаменитого уже в то время поэта в сильнейший гнев. Он бросился на сцену Французского театра и обратился к публике с речью, в которой то умолял, то требовал пощадить хотя бы последний акт его произведения. Его слова были встречены громким смехом и свистом, пока, наконец, часть публики не узнала, что перед ней сам автор «Эдипа». Свист, тотчас же уступил место рукоплесканиям, и последний акт был спасен. Тем не менее, Вольтер был слишком оскорблен происшедшим и больше уже не ставил «Артемизы». Неуспех он приписал исключительно любимой, но лишенной таланта актрисе, а этого было достаточно, чтобы она потеряла в его глазах прежнее обаяние и сделалась Предметом отвращения. Больше с тех пор он не встречался с ней…
Не так обстояло дело с другой артисткой, которая была так же талантлива, как и прекрасна - с Адриенной Лекуврер. Привязанность поэта к этой прелестной, но несчастной женщине длилась долго, хотя и она не была лишена горьких случайностей, сыгравших большое значение в жизни Вольтера. Таким стало большое торжество у президента Демезона, богатого покровителя бедных знаменитостей. Дача его была великолепной, выстроенной тем Мансардом, который изобрел мансарды. На сцене в этом доме должна была выступить Адриенна Лекуврер в новой пьесе Вольтера, и приглашения были разосланы отборнейшей части парижского общества. Все с нетерпением ждали поднятия занавеса, как вдруг с Вольтером приключился припадок горячки. Врачи установили, что у него черная оспа, и в одну минуту гости поднялись с мест и бросились к выходу. Никто не остался в чудном здании Демезона, кроме Адриенны Лекуврер, которая самоотверженно ухаживала за больным поэтом и поставила его на ноги. Именно она была сиделкой Вольтера, когда он болел этой заразной и опасной болезнью - девушка от природы была наделена благородством чувств и непоколебимой и бесстрашной дружеской верностью. Бедная, она не предчувствовала, что всего через несколько лет Вольтер заплатит ей такой же преданностью, но только при таких ужасных обстоятельствах, которых она и представить себе не могла…
Дело в том, что легкомысленный сын польского короля - Мориц Саксонский – с которым у актрисы еще с 1721 года была долгая любовная связь, и который стал отцом её третьего ребенка (дочери), завязал параллельные интрижки еще с двумя дамами. Эти-то отношения Адриенны с Морицом и привели к трагедии: актриса была отравлена, как практически доказано, своей соперницей герцогиней Бульонской (герцогиня Луиза-Генриетта-Франциска Лотарингская, четвертая жена Эммануила-Теодора де ла Тур Оверньского, герцога Бульонского). Как писали мемуаристы, Мориц Саксонский не отвечал 23-летней пылкой герцогине взаимностью, и она решила устранить помеху. Ведь простушка Адриена Лекуврер действительно была вначале любовницей, а потом и официальной невестой Морица Саксонсого. Король по просьбе Морица Саксонского даже возвел ее в дворянство и назначил годовой пансион в 30 000 ливров. Брак был назначен, но не состоялся, поскольку пылавшая к графу неразделенной любовью герцогиня Бульонская отравила свою соперницу, послав ей букет пропитанных ядом фиалок (любимых цветов Адриенны, которая так страстно их любила, что Мориц, желая ей сделать удовольствие, однажды подарил ей печать с выгравированной на ней фиалкой)… Последним спектаклем красавицы, 15 марта 1730 года, был «Эдип» Вольтера, где она играла Иокасту с самой премьеры. После этого спектакля Адриенна слегла и больше уже не встала…
Мориц и Адриенна
Вольтер не забыл, чем был обязан молодой женщине, и вместе с ее последним возлюбленным, Морицом Саксонским, и графом д'Аржанталем четыре дня не отходил от постели больной. Она скончалась утром 20 марта… Вольтер присутствовал на ее похоронах – и эти похороны вызвали бурный протест со стороны поэта. Дело в том, что католическая церковь не признавала лицедеев, они даже отлучались от церкви, потому-то и хоронить их, как прочих смертных, было нельзя. Без всякой церемонии, без свеч, ладана, даже без гроба, а просто закутанной в холст наподобие пакета знаменитая покойница была положена на наемные дроги и отправилась в свой последний путь… Тело умершей было наспех зарыто на пустыре в окрестностях Сены и засыпано негашеной известью. Найти это место впоследствии так и не удалось…
К тому времени Вольтера уже не привлекала любовь «бабочек». Плотские отношения заменила связь чисто духовная с дамой весьма пожилой, графиней де Фонтен Мартель. Женщина увлеклась философией, бредила театром. Вольтер почти ежедневно ужинал у графини, затем и вовсе переехал в ее отель. Они писали друг другу письма с первого этажа на второй. Но в 1733 году его опять постигло горе —болезнь и смерть подруги. Но тут уж «Великий Безбожник» заставил графиню умереть «в правилах», то есть пригласить кюре, причаститься, принять святые дары. Он не хотел еще раз пережить то, что пережил, когда тело Адриенны Лекуврер бросили, как груду хлама…
Тем временем, столь неординарного поэта снова стали приглашать в великосветские дома. Однажды он посетил дворец герцога Бетюнского, где собиралась интеллектуальная элита. Там он познакомился с образованнейшей женщиной Франции, г-жой Дасье, урожденной Лефебр, которая перевела Гомера и писала на латинском языке книги, служившие дофину учебниками. К этому же времени относится его увлечение баронессой де Рюпельмонд. Она предложила посетить ее в Голландии, и он, конечно, поехал, вследствие чего появилось стихотворение, в котором он сравнивал ее с Уранией — символом женского совершенства в греческой мифологии. Он тогда еще не думал, что ему придется встретиться с другой женщиной, которая будет иметь больше прав называться Уранией, — с маркизой дю Шатле, прославленной им под именем «Божественная Эмилия»…
Историки и биографы гения всерьёз отмечают, что, возможно, и не было бы того Вольтера, какого мы знаем, не встреть он на своём пути незаурядную женщину того времени — блистательную, оригинальную маркизу. Она стала не только его другом, искренним советчиком, любовницей и спасительницей, но и женщиной, вдохновившей великого писателя и философа на дальнейшие его труды и литературные подвиги. Что же представляла собой эта маркиза?..
Габриэль-Эмилия дю Шатле (настоящее имя Габриэль-Эмилия ле Тонелье де Бретёй) во Франции была больше известна как писательница. Но помимо литературы она занималась философией, физикой, была на «ты» с астрономией и естественными науками. Девушка была просто напичкана различными знаниями, одновременно обладая языковым даром, и говоря на латыни, словно Цицерон. В 1725 году 19-летняя Эмилия вышла замуж за маркиза дю Шатле. Не по любви, однако, и без всякой корысти. Просто потому, что девице ее возраста, если она не больна и не безобразна, неприлично долее оставаться в родительском доме. Хотя в доме папеньки, барона Ле Тоннелье де Бретей, Эмилии жилось совсем не плохо, даже напротив - весело и интересно. Барон был человеком небогатым, но просвещенным. В друзьях у него числились знаменитые математики братья Бернулли, физик Мопертюи, Клод Клеро. Все они запросто бывали в доме, и детям позволялось сидеть вместе со взрослыми, слушать их разговоры и даже принимать в них посильное разуму участие. Так что слово «дифференциал» не казалось юной Эмилии неприличным…
Впрочем, ее супругу - маркизу дю Шатле - такое приданое казалось даже обременительным. Он был человеком военным, и вкусы имел самые простые. Любил охоту, лошадей и оперу. К тому же, генерал-лейтенант королевской армии, выходец из большой лоренской семьи, редко бывал дома. Спустя несколько лет после заключения брака Эмилия и вовсе принимает решение жить отдельно. Маркиз не возражал: его вполне устраивала жизнь, когда он мог изредка навещать супругу, дабы не вызывать пересудов в высшем свете. К тому времени жена уже подарила ему двоих детей (третий умер, едва родившись) - мальчика и девочку - и он считал, что таким образом она уже выполнила свой супружеский долг. Правда, обнаружилось, что материнский инстинкт у маркизы полностью отсутствовал: «Я привыкла общаться с разумными людьми, обладающими знаниями, имеющими духовные и эстетические притязания. Младенец же имеет только физиологические потребности. Даже его потребность в ласке продиктована физиологией. Он просится на руки потому, что болит живот, или потому, что ему холодно. Глупая, не рассуждающая, но сердечная мать полезнее меня во сто крат. Возможно ли, что со временем материнский истинкт во мне пробудится?». Забегая вперед, скажем, что этого так никогда и не случится - к детям Эмилия дю Шатле будет равнодушна всегда… А насчет раздельного проживания супругов нужно отметить, что оно было совершенно в правилах того общества и того времени, и в этом плане супруги жили так, как жили большинство во времена регенства, когда признаком хорошего тона считалось, чтобы муж находился в одном месте, а жена — в другом. Свободное же от жены и службы время генерал-лейтенант посвящал оперным артистками, относясь совершенно равнодушно к любовным интригам жены - он был очень воспитанный человек, который считал недостойным и смешным выказывать свою ревность…
Несмотря на неверность обоих, отношения между мужем и женой были очень теплыми и доверительными. Время от времени Эмилия с удовольствием выезжала с маркизом на охоту. Он обучил ее приемам верховой езды, так что теперь она могла ездить не только в дамском, но и в мужcком седле, которое находила более удобным. Кроме того, маркиз научил ее стрелять. Словом, обучил всему, что знал сам. И даже более: иногда по просьбе Эмилии он приносил для нее из театра, от своих любовниц, какую-нибудь особо сложную партитуру, чтобы она могла разучить ее на досуге – Эмилия увлекалась пением…
Была ли красива Эмилия? Женщины отзываются неблагоприятно о ее наружности – они ненавидели ее столь же горячо, как мужчины – Вольтера, раз даже отколоченного по наущению одного из них палками. Маркиза Креки, кузина дю Шатле, старалась и вовсе выставить ее совсем некрасивой. «Она,— рассказывает маркиза,— была крепкого телосложения, лихо ездила верхом, охотно играла в карты и пила крепкое вино. У нее были ужасные ноги и страшные руки. Кожа ее была груба, как терка. Словом, она представляла собой идеального швейцарского гвардейца, и совершенно непонятно, как это она заставила Вольтера сказать себе столько любезных слов». «Представьте себе женщину высокую и сухую, с резкими чертами лица и заостренным носом: вот физиономия прекрасной Эмилии, физиономия, которой она так довольна, что не жалеет усилий, заставляя любоваться собой»… Но так считали женщины, на мужчин же и голос, и манеры, и внешность Эмилии производили самое благоприятное впечатление. И хотя маркиза де Креки отмечала в своих воспоминаниях, будто бы брови маркизы походили на «усы гвардейца», а «фигура ее была лишена всякого изящества», многие кавалеры при дворе Людовика ХV недвусмысленно выказывали желание заключить этого «гвардейца» в объятия. Свободные же нравы французского двора позволяли молодой женщине вступать в любовные отношения с приглянувшимися ей кавалерами - адюльтеры были в обычае, и никто бы не стал пенять замужней женщине на то, что она завела любовника. Скорее наоборот, недотрогу сочли бы отсталой и недалекой особой. Но Эмилия была разборчива - из всех поклонников она выбирала мужчин исключительно знатных и влиятельных. Потому-то, когда она вступила в связь с маркизом де Гебрианом, а потом сменила его на герцога Ришелье, дамы и взвыли от возмущения и зависти - у них из-под носа увели таких блестящих кавалеров....
Эмилия
Впрочем, Эмилию эти шпильки никак не задевали – она была слишком умна, чтобы обращать внимание на такие мелочи, и предпочитала жить в свое удовольствие, занимая свое время чем-нибудь более приятным. Она обожала роскошь, светские вечера и балы, где зачастую, являясь самой импозантной фигурой среди гостей, развлекала их не только своими высказываниями, но и прекрасным пением - маркиза владела еще и потрясающим голосом. Именно его сначала услышал Вольтер, а затем и увидел его обладательницу. Причем, встреча их была довольно-таки необычна…
Известно, что за свободомыслие и смелые высказывания в адрес высокопоставленных чинов, которые сочли некоторые признания мыслителя крайне оскорбительными и унизившими их достоинство, в 1733 году Вольтера ждала Бастилия. Находясь в вечном страхе быть узнанным, он был вынужден бежать из столицы и поселиться в Руане, но и там никуда не выходил из дому и вел жизнь настоящего отшельника. Однажды в лунную ночь Вольтер все-таки решился выйти на прогулку. Возвращаясь домой в свою скромную квартиру, он заметил недалеко от нее нескольких человек, которые, по-видимому, кого-то поджидали. Они делали угрожающие жесты своими палками, и Вольтер невольно вспомнил случай из своей жизни, происшедший с ним в Париже и наполнивший его сердце ненавистью к сливкам дворянства. Это была знаменитая выходка герцога Роган-Шабо, который приказал своим слугам поколотить Вольтера на улице за то, что тот задел его в памфлете. Физически слабый поэт едва не умер тогда под ударами усердных слуг, и вполне понятно, что, увидев теперь мужчин, вооруженных палками, почувствовал, что душа его уходит в пятки. Не решаясь войти в свою квартиру, он стал думать, куда бы бежать, как вдруг новое зрелище привлекло его внимание. Стройная амазонка с развевающимися перьями на шляпе ехала в сопровождении кавалера и остановилась у дома, в котором он жил. При волшебном сиянии луны женщина эта могла показаться поэту поистине божественной, и это первое впечатление врезалось в его память навсегда. Дорогой наряд и драгоценности говорили о богатстве и знатности дамы и ее спутника. Их появление испугало, по-видимому, группу мужчин с палками, и они разошлись. Ободренный этим, Вольтер вышел из своего укрытия и поклонился даме, которую мог считать своей спасительницей. Она подошла к нему, представилась маркизой Эмилией дю Шатле, и сообщила, что знает о нём всё, и приехала забрать его в свой замок. Ее муж, которым оказался сопровождавший ее кавалер, относился с таким же уважением к поэту и решился ограждать его от всяких насильственных мер со стороны правительства. Также он не находил ничего предосудительного в том, что бунтарь будет жить с его женой в его же собственном родовом замке. «Конечно, езжайте!» — ответил господин дю Шатле, поцеловав ручку своей жены. Затем он посадил ее в карету и пожелал счастливого пути…
«Кто любим прекрасной женщиной, – утверждается в "Задиге", другой философской повести Вольтера, – тот всегда вывернется из беды на этом свете». Так оно и вышло. Эмилия торжественно пообещала министру, официально именуемому хранителем печати, что отныне из-под пера ее друга не выйдет ничего предосудительного. А если и выйдет, то она лично позаботится о том, чтобы рукопись осталась в столе. Сам же бузотер, не умеющий держать язык за зубами, не будет впредь появляться в парижских салонах - она это гарантирует… Слово свое маркиза сдержала. Вскорости к дому, где в ожидании ареста коротал дни ее дерзкий и легкомысленный друг, подкатила карета с фамильным гербом дю Шатле, лакей отворил дверцу, автор "главной книги века" прыгнул на сиденье, и его повезли в далекую провинцию Шампань. Он поселился в замке Сирей, расположенном в красивой долине среди гор, и названный им потом «земным раем». А спустя несколько месяцев написал: «Маркиза для меня значит теперь больше, чем отец, брат или сын. У меня только одно желание — жить затерянным в горах Сирея». Писателю в то время было тридцать девять лет, Эмилии — двадцать семь.
По правде говоря, это отшельничество было восхитительным только с первого взгляда: здание было в ужасном состоянии, крыши протекали в дождливые дни, а сады росли так густо, что уходили прямо в лес, напоминая ужасные заросли из сказки «Спящая красавица». Но Вольтер не испугался трудностей и объявил, что все уладит. Работы предстояло много, очень много, но ее-то Вольтер и не боялся. «Надо возделывать свой сад» – так, вспомним, заканчивается "Кандид", вещь хрестоматийная, и это не пустые слова, не декларация, а выстраданная формула. Он нанимает рабочих, благо деньги у него теперь есть, и деньги немалые. (Помимо всего прочего, "властитель дум" проявил себя еще и как блестящий коммерсант.) Довольно скоро дому возвращается былое величие. Зеркало, бронза, красное дерево... Покои его «Божественной Эмилии» обставляются в восточном стиле. Мыслитель вообще любил Восток – не зря действие многих его повестей и трагедий происходит именно там...
"Земной рай"
Горы, однако, не служили препятствием ни для законного мужа маркизы, который периодически наведывался в собственное поместье и был встречаем здесь весьма ласково, в особенности другом его жены, ни для многочисленных гостей, жаждущих хоть краем глаза взглянуть на «короля поэтов, философа народов, Меркурия Европы, оратора отечества, историка суверенов, панегириста героев, верховного судью вкуса, покровителя искусств, благодетеля талантов, ценителя гения, бича всех преследователей, врага фанатиков, защитника угнетенных, отца сирот... опору бедных, бессмертного образца всех наших добродетелей». Так было написано на пухлом конверте, что пришел на местное почтовое отделение. Забыли пустяк: указать имя и фамилию, но письмо без проволочек доставили по назначению. Другие не удовлетворялись заочным выражением почтения – приезжали сами. Им не отказывали. Вольтер, правда, был не особо ласков - в его кабинете не имелось даже лишнего стула, дабы гость, упаси Бог, не вздумал присесть и, увлекшись разговором с «самым зажигательным собеседником века», задержаться надолго. Тем не менее, все дамы, от красавиц до уродин, млели, ожидая встречи с этим тщедушным тонкогубым человеком, обладающим длинным носом, яркими глазами, дьявольским умом и громадными париками. Когда он входил в залу все застывали в предвкушении чего-то необыкновенного. Тишина нарушалась лишь стонами, так как наиболее чувствительные особы взяли привычку падать в обморок при одном только виде этого великого человека - таким образом в те времена стали выказывать почтение исключительным персонам. (Эмилия, заметив это, даже стала раскидывать по комнатам всевозможные подушечки, смягчая удары от таких падений). Выходя к обеду (а обеды давались королевские) Вольтер преображался: он прямо таки блистал остроумием и любезностью. За шампанским он превращался в ту полусмешную, полузлую «обезьяну», которую видели в нем его враги. Он начинал рассказывать всякие истории, декламировал стихи, шумел, язвил, издевался и, как выразился один его современник, «стоя одной ногой в могиле, другой делал в воздухе веселые движения». Все это время он оставался «королем Вольтером». Камердинер стоял за его креслом во время обеда, слуги подносили ему блюда и вина, «как пажи дворянам короля». А он время от времени лишь поворачивал свою некрасивую голову, чтобы сказать: «Позаботьтесь-ка о маркизе!»…
"Полусмешная, полузлая обезьяна" и ее лавровый венок...
Возможно, отношениям этих двух неординарных личностей не доставало страсти, но какая между ними была гармония! «Я наслаждаюсь полным покоем, насыщенным досугом, радостями дружбы и трудов с единственной из женщин, которая может читать Овидия и Евклида, и сама обладает воображением одного и точностью другого», – сообщал Вольтер своему другу. В то же время Эмилия писала своей подруге маркизе де Бурлэ: «Ты спрашиваешь, отчего я теперь так редко бываю в свете? Но с тех пор, как здесь поселился Вольтер, я больше не чувствую потребности покидать Сирей ни для ближних, ни для дальних путешествий. Вольтер заменяет мне весь мир, ибо он вмещает в себя весь мир»... Да и сама маркиза дю Шатле, эта столичная львица, занималась не только любовью и стихами. В замке были оборудованы самые современные лаборатории, в которых отшельники увлеченно изучали естественные науки. Математика не особо привлекала Вольтера, однако он страшно гордился тем, что научные работы его подруги издаются в солидных журналах: «Нет сомнения в том, что вы прославитесь этими великими алгебраическими вычислениями, в которые погружен ваш ум. Я бы и сам дерзнул погрузиться в них, но А+В не равняется словам «Я вас люблю». Все в Эмилии приводило его в восторг... Любезных слов – и ей, и о ней – Вольтер сказал очень много, так что если даже его Муза и не являлась эталоном красоты, для Вольтера все равно она оставалась лучшей: всегда внутреннему содержанию он придавал куда больше значения, нежели внешнему облику. В том числе – и своему собственному. Когда, уже на склоне лет философа, маститый французский скульптор Жан Батист Пигаль вознамерился запечатлеть его в объемном портрете, Вольтер написал некой близкой ему даме: «Говорят, месье Пигаль должен приехать, чтобы лепить мое лицо. Но, мадам, нужно, чтобы у меня это лицо имелось. Сейчас трудно угадать, где оно. Глаза ввалились на глубину трех дюймов, щеки похожи на ветхий пергамент, плохо прикрепленный к костям... Последние зубы исчезли».
Нужно, чтобы у меня это лицо имелось...
Но до этого еще далеко. Сейчас он в расцвете сил: и физических (тут, впрочем, расцвет был весьма относительным - хвори одолевали его постоянно), и духовных, и творческих. Ведь именно тогда Вольтер создал большую часть своих шедевров. Маркиза дю Шатле искренне радовалась взлётам своего гениального любовника, переживала его неудачи, тревожилась за судьбу Вольтера и всячески помогала ему во всем…
Интересно проходили и будни этой странной пары. Несмотря на то, что маркиза обладала большими знаниями и по образованности стояла на высоте века, в ее мировоззрении замечалась и романтическая струя. «Она немножко пастушка, — сказал про нее однажды Вольтер, — правда, пастушка в бриллиантах, с напудренными волосами и в огромном кринолине». Женщина, действительно, любила всевозможные дамские штучки: нарядные башмачки, модные танцы, драгоценности. Но и тут она нашла применение увлекающим ее наукам – пользуясь знанием геометрии, она самостоятельно сконструировала себе невиданный кринолин, который с помощью особого механизма раскрывался на манер павлиньего хвоста. И если этот кринолин так и не вошел в моду, то лишь потому, что Эмилия не пожелала тиражировать свое изобретение среди соперниц. Все-таки кое в чем она была самой обычной женщиной…
В чем-то она была самой обычной женщиной…
Вольтер называл свою подругу не иначе как «Божественной Эмилией» и не без основания считал своим ангелом-хранителем. Эмилия же ласково называла философа своим лучшим пузырем. Дело в том, что у нее была своя теория, согласно которой любовный опыт всякой женщины подобен выдуванию мыльных пузырей. Мол, первый пузырь (и первый мужчина) почти всегда разочаровывает. Второй и третий удаются уже лучше. А четвертый почти наверняка окажется таким как надо. Вольтер оказался у нее четвертым…
Маркиза даже ночью решала геометрические задачи, а Вольтера приходилось иногда по 3 — 4 раза звать к обеду, о котором он совершенно забывал за письменным столом. Помимо того, что Эмилия пристрастила мыслителя к верховой езде и охоте, она привила ему и любовь к музыке. И если прежде Вольтер был равнодушен к ней, то пение «Божественной» пробудило в нем страстного меломана. Так что он даже сочинил для нее парочку недурных оперных либретто. Часами он мог слушать в ее исполнении сложнейшие музыкальные партии. Но это вечером. А утром маркиза усердно изучала под его руководством английский язык, причем делала такие успехи, что вскоре смогла взяться за перевод Ньютона. «Ясность, точность и изящество отличали ее слог, – писал Вольтер в "Мемуарах". – Рожденная для истины, она... перевела на французский язык всю книгу математических принципов, а впоследствии, укрепив свои познания, добавила к этой книге, понятной очень немногим, алгебраический комментарий, равным образом недоступный рядовому читателю...». Объяснились в любви эти странные люди тоже по-английски. Равно как и ссорились... «Иногда Эмилия бросает в меня тарелками. Не потому, что ей не хватает слов, — в английском языке Эмилия делает поразительные успехи, а потому, что она необыкновенно страстная натура. Я не сержусь на нее за это, только не люблю, когда она делает это в присутствии гостей» - осталось в "Мемуарах" Вольтера…
Понемногу Вольтер освобождается от обвинений в неблагонадежности – под присмотром Эмилии в свет не просочилось ничего, что могло бы вызвать неудовольствие властей. У поэта и мыслителя налаживаются дела с Версалем, на какое-то время он даже становится протеже мадам де Помпадур. Тогда же в жизнь Вольтера добавляется и забота об осиротевших племянницах. Их мать, любимая сестра мыслителя, скончалась, когда он был еще в Англии. В октябре 1737 года умер и ее муж, месье Миньо, оставив двух сыновей и двух необеспеченных девушек, дочерей. Наибольшим расположением Вольтера пользовалась старшая, 25-летняя Мари-Луиза. Вскоре эта племянница влюбилась в молодого красивого капитана Никола Шарля Дени и 25 февраля 1738 года вышла за него замуж. Дядя браку не препятствовал. «Пусть будет счастлива на свой лад, а не на мой», — сказал он. Наделил приданым - как и ее сестре, которая вышла замуж раньше, он дал Мари 30 тысяч ливров. Отличие в том, что Мари-Луиза ухитрилась получить приданое еще и от второго дяди, Армана. После свадьбы, Вольтер пригласил молодых супругов в Сирей, где превосходно их принял. Он был очень доволен своими семейными делами. Спустя какое-то время уже Вольтер и маркиза дю Шатле посетили Лилль, где после повышения мужа по службе жила молодая мадам Дени. Она как нельзя лучше приняла дядю: скорее всего, чтобы его завещание было составлено в ее пользу. Вероятно, этот преувеличенно любезный прием, оказанный Вольтеру Мари-Луизой, был неприятен Эмилии, потому-то она и не захотела оставаться там надолго...
Женская интуиция не подвела - вскоре, не порвав с Эмилией, Вольтер обрел новую музу в лице своей племянницы, мадам Дени. К тому времени она овдовела, переехала в Париж и с помощью дяди открыла салон, желая радоваться жизни…
Следует заметить, что тогда никто из современников, более того, друзей, секретарей и слуг Вольтера, даже самых наблюдательных, не знал истинного характера отношений его и мадам Дени. Если некоторые и догадывались, то много позже, в Ферне. Между тем, уже в 1744 году, в Париже, именно этой женщине Вольтер подарит позднюю страстную любовь, неограниченное доверие, будет прощать все, даже дилетантские стихи. С его стороны это будет поистине слепым обожанием. Вряд ли хитрая девица платила ему тем же…
Мари-Луиза не была красавицей, но ее отнюдь нельзя было назвать дурнушкой. Во всяком случае, и в тридцать два года вдовушка нравилась многим. Веселая и легкомысленная, она не наводила скуки. Один из посетителей ее салона, Сидевиль, хотел на мадам Дени жениться. Не известны мотивы ее отказа. Не исключено, что она рассчитывала рано или поздно стать мадам де Вольтер, ведь в романских странах близкие отношения и браки между родственниками не считались зазорными. Вольтер, в свою очередь, тоже старался проводить все время, которое оставляла в его распоряжении Эмилия, у своей возлюбленной родственницы. Теперь он был даже благодарен картежной страсти своей «Божественной»...
Между тем Вольтер, совершив одну глупость, заведя интрижку с племянницей, совершает и другую оплошность. Он представил Эмилии молодого, красивого, обаятельного офицера и литератора, маркиза де Сен-Ламбера, разумеется, и не подозревая, к чему эта неосторожность приведет. Маркиза сразу увлеклась новым знакомым — более того, страстно его полюбила. Он был на десять лет ее моложе. Вольтер же не обладал ни молодостью, ни красотой своего соперника. Существует немало версий, весьма подробных, как именно Вольтер обнаружил измену. Поверим его секретарю Лоншану…
Однажды Вольтер неожиданно для него самого застал пару в комнате, предназначенной для занятий маркизы дю Шатле науками и философией. То, чем занималась она с Сен-Ламбером, нимало не напоминало ни наук, ни философии. Взбешенный от ревности и обманутого доверия (соперника он считал другом) Вольтер обрушился на Сен-Ламбера с ужасной бранью. Маркиз был тоже не из тех, кто кротко принимает от кого-либо оскорбления. Вольтер в ответ на то, что услышал от де Сен-Ламбера, спросил, согласен ли тот дать ему удовлетворение. Ответ нам неизвестен. Остается лишь предположить, что маркиз от дуэли не отказался. Тут уж вмешалась Эмилия - она вовсе не собиралась отрицать очевидного или оправдываться. Просто ревнивец должен был выслушать ее мотивы: любит она только одного Вольтера; но чем больше любит, тем больше заботится о его здоровье, очень ей дорогом. «Вы всегда заботились обо мне, — продолжала маркиза, — Признайте, что теперь вы не в силах продолжать установленный нами режим без ущерба для вашего здоровья. Так стоит ли гневаться на то, что один молодой офицер решил помочь вам?». Вольтер понял: оказывается, изменница всего лишь берегла больного старика. Обиженный любовник смягчился и… признал свою вину. Ведь, в самом деле, ему уже почти шестьдесят и он постоянно болен, Эмилии - сорок, а Ламберу всего тридцать. Его подруга попросту нуждается в любви, которой он уже не может ей дать в полном объеме… Раздражение его прошло - недаром он был философом и ко всему привык относиться философски. К тому же это был уже не первый такой случай в жизни мыслителя. А еще было то, о чем не подозревала Эмилия, но прекрасно знал сам Вольтер: уже четыре года он был любовником мадам Дени (какой уж тут «режим» с двумя-то дамами, и в его-то возрасте!..). Возможно, именно это и послужило главной причиной его снисходительности…Словом, теперь уже он обвинял маркизу и де Сен-Ламбера лишь в том, что они не сумели скрыть своей связи. Впрочем, постепенно он перестал настаивать и на этом прегрешении. Они с Эмилией расстались друзьями. Прошло совсем немного времени с ее ухода, как раздался новый стук дверь. Сен-Ламбер явился просить прощения за допущенные им резкие выражения. Вольтер стал настаивать, что, напротив, маркиз должен извинить его, и закончил следующей тирадой: «Вы, а не я, в счастливом возрасте любви и наслаждений. Пользуйтесь этим как можно больше, пока молоды!». Это объяснение кончилось объятиями и заверениями в неизменной дружбе. А на следующее утро, прогуливаясь по саду Сирея, Вольтер уже давал наставления Сен-Ламберу, как необходимо любить маркизу и как дольше удержать её любовь.
Стоило Вольтеру простить Эмилию, как тут же привычная жизнь их вошла в прежнее русло и текла спокойно, пока маркиза не призналась: в сорок три года она беременна. Кто был отцом будущего ребенка, сомнения не вызывало. Они выписали в Сирей Сен-Ламбера (тот долго проявлял равнодушие) и втроем стали думать, как узаконить младенца. Вольтер предложил: нужно заставить маркиза дю Шатле поверить в то, что ребенок от него. Задача была нелегкой. Слишком давно у Эмилии с ее мужем не было интимных отношений. Тем не менее, было решено срочно вызвать из гарнизона супруга, провести с ним соответствующую работу, основная и наиболее пикантная часть которой ложилась, естественно, на «Божественную Эмилию». Маркиз прибыл незамедлительно. Жена оказала ему внимание, от которого он давно уже отвык. Конечно, то была не любовь, а имитация, иллюзия любви, но что с того! «Не надо разрушать блеск, который иллюзия бросает на большую часть вещей», – как впоследствии теоретизировала маркиза в статье "О счастье". Бравый офицер же отбыл в полк, чрезвычайно гордый собой. Гордость возросла, когда через несколько недель он получил известие, что скоро вновь станет отцом – после столь огромного перерыва! Маркиз сгорал от счастья, ожидая предстоящего отцовства и принимая поздравления сослуживцев...
Эмилия ждала ребенка и продолжала интенсивно работать. Она и родила, сидя за секретером. Но ребенок скончался через несколько дней, а у самой дю Шатле началась родовая горячка. Спасти ее не удалось...
Смерть маркизы, которая имела такое большое влияние на его творческую деятельность, привела Вольтера в отчаяние, и он писал об этом Фридриху Великому: «Я только что присутствовал при смерти подруги, которую любил в течение многих счастливых лет. Эта страшная смерть отравит мою жизнь навсегда. Мы еще в Сирее. Ее муж и сын со мной. Я не могу покинуть помещение, освященное ее присутствием; я таю в слезах и в этом нахожу облегчение. Не знаю, что из меня будет, я потерял половину своего «я», потерял душу, которая для меня была создана». И действительно, жизнь его как бы была сломана. Одно время он думал поступить в монастырь и посвятить себя науке, затем порывался выпить яду…
Эмилия и тут пришла ему на помощь. Перед смертью она написала ему записку, в которой просила перед погребением снять с нее медальон. Этот медальон маркиза носила постоянно, и Вольтер знал, что в нем хранится его портрет. Но вспомнил об этом уже во время отпевания. И не придумал ничего лучше, как на глазах у всех подойти к гробу и перерезать шнурок украшения. Супруг Эмилии попытался вырвать медальон из рук Вольтера - он, в свою очередь, был уверен, что там находится его портрет. Состоялась краткая, но неприличная потасовка, в результате которой медальон упал на пол и раскрылся, явив соперникам превосходно выписанное по эмали лицо Сен-Ламбера... «Небо, — воскликнул поэт, подняв обе руки вверх, — таковы женщины! Я вытеснил Ришелье, Сен-Ламбер вытеснил меня. Клин клином выбивается. Так все идет на свете!». Ему сразу стало легче. Он уже не был уверен в том, что нужен Эмилии на том свете, и не порывался последовать за нею. И в монастырь его больше не тянуло…
Теперь можно подвести итоги пятнадцати лет, прожитых философом с Эмилией. Ее влияние на Вольтера, вне сомнения, было сильным, хотя не всегда отвечало его подлинным интересам. Маркиза делала все, чтобы он мог работать легко и много – и Вольтер вспоминал об этом с благодарностью. А от скольких опасностей она его спасла! И сколько лет он был с ней счастлив!.. И хотя некоторые исследователи жизни Вольтера и предполагают, что он никого не мог любить до полного самозабвения, все же, надо признать, к Эмилии он испытывал глубочайшую привязанность, возможно и потому, что эти годы, проведенные с ней, были временем расцвета его творчества. После ее смерти он только раз сумел подняться до прежней высоты вдохновения — в «Танкреде»…
Но у философа оставалась еще любимая племянница - Мари-Луиза Дени. Именно она, после смерти Музы Вольтера и до последних дней его жизни, стала его неизменной спутницей, хотя поэт и пережил еще несколько романов. Несмотря на эти увлечения, растолстевшую и потерявшую привлекательность для других мадам Вольтер любил все так же горячо и слепо. Мари играла главные роли в его трагедиях, была хозяйкой за его столом, таскала старого больного человека повсюду, где можно было пожать лавры и получить деньги… Многие письма разным лицам, особенно приглашения, и иные послания светского характера отправлялись из Ферне за двумя подписями — месье де Вольтера и мадам Дени. Но иногда она писала одна, по поручению дяди или просто вмешиваясь в его дела. И тон ее писем в этих случаях был достаточно властен. При всем том, что Мари-Луиза набралась внешнего лоска ни разносторонних дарований и редчайшей образованности, ни пытливости ума и одержимости наукой, ни высокого строя души «Божественной Эмилии» в ней при всем желании обнаружить было невозможно. Г-жа Эпине так характеризует ее в своих мемуарах: «Племянница Вольтера уморительна. Это маленькая, толстая женщина, совершенно круглая, в возрасте около 50 лет. Другой подобной женщины, конечно, нет. Отвратительная, лживая, но без злости, без всякого ума, который ей так хотелось бы иметь, крикливая, любящая споры, рассуждающая о политике и литературе, о которых она не имеет никакого понятия»… Было и еще одно существенное отличие: если маркиза дю Шатле запирала рукописи Вольтера, чтобы их не украли, чтобы опасные сочинения, будучи изданы, не привели бы автора снова в Бастилию, то мадам Дени его рукописи воровала или помогала воровать и продавать, нимало не заботясь об угрожающих последствиях. Кражу 1755 года («Орлеанскую девственницу» без участия Мари-Луизы просто не смогли бы похитить) Вольтер ей простил, как прощал и многое другое, хотя, придумывая ее несуществующие достоинства, не мог не видеть и недостатков обожаемой племянницы. А в конце 1767 года Вольтер узнал, что и бурлескная поэма «Война в Женеве», предназначенная отнюдь не для печати или распространения, ходит по Парижу и Женеве. Кто же был в этом виноват? Вольтер провел настоящее следствие. «Дофин Ферне», как называли Лагарпа, нежно любимого и облагодетельствованного Вольтером, долго не признавался, перекладывал свою вину на одного молодого парижского скульптора. Но после очной ставки вор был уличен и изгнан из поместья — впрочем, довольно мирно. С мадам Дени, напротив, разыгралась ужасная сцена. Просто непостижимо, как больной старик мог ее выдержать, пережить такое разочарование в страстно любимой женщине! Она не только оказалась коварной интриганкой, извлеющей немалый доход от продажи рукописей, но и подлой душонкой, подвергающей дядюшку-любовника большой опасности. Чтобы отомстить Вольтеру, Мари-Луиза уехала в Париж, взяв с собой и нежно любимую приемную дочь Вольтера Мари-Корнель-Дюпюи и ее мужа. Пусть больной старик останется одиноким, брошенным самыми близкими!.. По свидетельству Ваньера, 1 марта 1768 года Ферне покинули семь человек. И как?! Тайком, даже не попрощавшись с хозяином…
После отъезда мадам Дени и ее спутников Вольтер резко изменил свой образ жизни. Сократил часть прислуги, уменьшил расходы, и, главное, его дом перестал быть открытым. И все же он проявляет благородство, отрицая соучастие мадам Дени в похищении рукописей, и объясняя отъезд племянницы угрозой ее здоровью. Герцогу де Ришелье он писал: «Климат Ферне вреден для мадам Дени, врача, который мог бы ее вылечить, здесь больше нет…». В том же письме выдвигал и деловой мотив отъезда: «Двадцать лет моей разлуки с Парижем не устроили, а расстроили мою фортуну…Мадам отъехала уладить мои дела…». И щедрость Вольтера осталась такой же. Он выплачивал мадам Дени в то время, когда она жила в Париже, 20 тысяч ливров ежегодной ренты.
Осенью 1769 года изгнанница или беглянка вернулась в Ферне. Она ли об этом просила, боясь потерять влияние на дядю, а то и лишиться наследства, или он сам не мог больше выдержать разлуки? Скорее всего, и то и другое… Но именно мадам Дени станет последней женщиной в жизни Вольтера…
Сильные боли, происхождение которых поначалу было неясно, вынуждали философа принимать большие дозы опия. В начале мая 1778 года, после обострения болезни, доктор медицины Троншен поставил неутешительный диагноз: рак предстательной железы. Вольтер ещё крепился, порою даже шутил, но зачастую шутку прерывала гримаса боли. Очередной врачебный консилиум, состоявшийся 25 мая, предрёк скорый летальный исход. Каждый день приносил больному всё бо́льшие мучения. Порой не помогал даже опий. Племянник Вольтера аббат Миньо, пытаясь примирить дядюшку с католической церковью, пригласил к нему аббата Готье и приходского кюре церкви св. Сульпиция Терсака. Визит состоялся днём 30 мая. По легенде, на предложение священнослужителей «отречься от Сатаны и прийти к Господу» Вольтер ответил: «Зачем перед смертью приобретать новых врагов?»…
Его последними словами было «Ради бога, дайте мне умереть спокойно»... Признанный при жизни гений Франсуа Мари Аруэ, великий Вольтер, пережил свое "Божество" на двадцать девять лет…
Напоследок несколько изречений великого философа:
Все рассуждения мужчин не стоят одного чувства женщины.
Все, что становится обыденным, мало ценится.
Главное - ладить с самим собой.
Читая авторов, которые хорошо пишут, привыкают хорошо говорить.
Как-то у Вольтера спросили: где бы он хотел быть после смерти - в раю или в аду? Он ответил: «В раю климат лучше, но в аду компания настолько приятнее!».
Люби истину, но будь снисходителен к заблуждениям.
Любовь - самая сильная из всех страстей, потому что она одновременно завладевает головою, сердцем и телом.
Война превращает в диких зверей людей, рожденных, чтобы жить братьями.
Выдать чужой секрет – предательство, выдать свой – глупость.
Кто прощает преступление, становится его сообщником.
Кто умеет владеть собою, тот может повелевать людьми.
Нет ничего продолжительнее времени, так как оно мера вечности; нет ничего короче его, так как его недостает для всех наших начинаний… Все люди пренебрегают им, все сожалеют об его утрате.
Пользуйтесь, но не злоупотребляйте – таково правило мудрости. Ни воздержание, ни излишества не дают счастья.
Торжество разума заключается в том, чтобы уживаться с людьми, не имеющими его.
Боюсь, что земной шар – желтый дом Вселенной.
Сила женщин в слабостях мужчин.
Те, кто грешит исключительно против Бога, должны быть наказаны на том свете; те, кто грешит против людей, должны быть наказаны на этом.
Утром я составляю планы, а днем делаю глупости.
Мрачная ревность неверною поступью следует за руководящим ее подозрением; перед нею, с кинжалом в руке, идут ненависть и гнев, разливая свой яд. За ними следует раскаяние.
Подумай, как трудно изменить себя самого, и ты поймешь, сколь ничтожны твои возможности изменить других…
Источники:
Статья Анны Сардарян "100 великих историй любви"
Статья Руслана Киреева «История любви Вольтера»
Статья М. Дубницкого «Женщины в жизни великих и знаменитых людей»
Статья Елены Алексеевой «Былое и дамы: Мыльные пузыри Эмилии дю Шатле»
Серия сообщений "Громкие имена Франции":
Часть 1 - Французкая сивилла
Часть 2 - Мадам Рекамье
...
Часть 19 - Мадам Гильотина
Часть 20 - Святая пастушка или незаконнорожденная принцесса?
Часть 21 - Божество безбожника (Вольтер)
Часть 22 - РАБОТНИКИ ПЛАХИ
Часть 23 - Иллюзия, любовь и смерть. Шарлотта Корде