«Мужчины, женщины, постоянно рождающиеся для любви, в полный голос заявите о своем чувстве, кричите: «Я люблю тебя», вопреки всем страданиям, проклятиям, презрению ско тов, хуле моралистов. Кричите это вопреки всяческим преврат ностям, утратам, вопреки самой смерти... Любить - это единст венный смысл жизни. И смысл смыслов, смысл счастья»
(Поль Верлен).
Любовные письма - это обращенность одного человека к другому, это порыв, призыв, признание, стремление уйти от одиночества, вырваться из тягостного круга разлуки. «Любовь в письмах...» - книга признаний, уникальные, неповторимые свидетельства. В ней не приземленная летопись быта, но возвы шенная правда бытия, стремление к идеалу.
[220x286]Граф Алексей Константинович Толстой - С. А. Миллер, впоследствии его жене
Граф ТОЛСТОЙ, Алексей Константинович, поэт и драматург (1817 - 1875), встретился в петербургском свете (ок. 1850 г.), с С. А. Миллер, ставшей его женой по сле развода с первым мужем. Охватившее его чувство, сохранившееся в счастливом брак на всю жизнь, отражено в известном стихотворении «Средь шумного бала, случайно».
10 мая 1852 г.
Я хотел поговорить с тобой о моих мыслях, о прямом влиянии молитвы; я тебе это скажу в нескольких словах - рассуждать не могу - сердце не на месте.
Я думаю, что в нашей жизни соединяются предопределение и свобода воли, но мы не можем устано вить их соотношения. Отрицать совершенно свободу воли - значит, отрицать очевидность, ибо, в конце-концов, если твой дом горит, ты не остаешься там, сложа руки, но ты оттуда выходишь, и большею частью этим спасаешься.
Итак, если мы допускаем это, мы можем до некоторой степени руководить обстоятельствами, мы должны допустить свое воздействие и на других людей; изо всех же действий самое могучее - действие души и, и ни в каком положении душа не приобретает более обширного развит, как в приближения ее к Богу.
Просить с верой у Бога, чтобы Он отстранил несчастие от любимого человека - не есть бесплодное дело, как уверяют некоторые философы, признающие в молитве только способ поклониться Богу, сообщаться с Ним, и чувствовать Его присутствие.
Прежде всего, молитва производить прямое и силь фе действие на душу человека, о котором молишься, к как, чем более вы приближаетесь к Богу, гм к вы становитесь в независимость от вашего тела, и потому ваша душа менее стеснена пространством и материей, которые отделяют ее от той души, за которую она молится.
Я почти что убежден, что два человека, которые бы молились в одно время с одинаково сильной верой друг за друга, могли бы сообщаться между со бой, без всякой помощи материальной и вопреки отдалению.
Это - прямое деисте на мысли, на желания, и по тому - на решетя той сродной души. Это деисте я всегда желал произвести на тебя, когда я молился Бо гу... и мне кажется, что Бог меня услышал... и что ты почувствовала это деисте, - и благодарность моя к Богу - бесконечная и вечная.
Теперь остается то косвен ное деисте, которое отстраняет несчастье от любимого человека, если молишься, например, чтобы он совершил путешествие без препятствий, или об исполнении его желаний, если они хорошие, и т. д. Чтобы отрицать это косвенное деисте, надо было бы отри цать предопределение, что немыслимо.
Как можем мы знать, до какой степени предопре делены заранее события и в жизни любимого чело века?
И если они были предоставлены всяким влияниям, какое влияние может быть сильнее, чем влияние души, приближающейся к Богу с горячим желанием, что бы все обстоятельства содействовали счастью души друга?
Я, может быть, дурно выражаюсь, но твоя душа достаточно понимает мою, чтобы знать, что я хочу сказать. Завтра я опять еду в Царское, и надеюсь, что мне можно будет принести немного добра, выска зывая правду о том, что представляется в фальшивом свете.
Да хранит тебя Бог, да сделает Он нас сча стливыми, как мы понимаем, т.-е. да сделает Он нас лучшими
* * *
Париж, 30 мая 1852 г.
Мы никогда не будем вполне счастливы!., но у нас есть удовлетворение в нашем обоюдном уважении, в сознании наших нравственных устоев и добра, ко торое мы сделаем друг другу.
Я люблю это счастье, полное страдания и печали.
Отчего мне случалось в детстве плакать без причин, отчего с 13-летнего возраста я прятался, чтобы выплакаться на свободе, - я, который казался для всех невозмутимо веселым?..
* * *
Пустынька, 5 октября 1852 г.
Я проснулся от шума ветра; страшная метель про должается уже два часа - все кругом бело. Если снег останется и больше не выпадет, можно будет завтра найти медведей и лосей... Не думаю, что я бы пошел их искать... разве только с мыслью приобрести для твоих ног медвежью шкуру...
* * *
25 октября 1853 г.
У меня были внутренние бури, доводившие меня до желания биться головой об стену. Причиной этого бы ло лишь возмущение против моего положения... Мне кажется, что первобытное состояние нашей души - силь ная любовь к добру или к Богу, которую мы теряем с холодным прикосновением к материи, в ко торой заключается наша душа. Но душа не забыла со вершенно свое первое существование, до ее заключения в то застывшее состояние, в котором она теперь на ходится...
Это и есть причина тому чувству необходимости любви, которое мучает иных людей, и тому радостному чувству и счастью, которое они ощущают, когда они, согреваясь и тая, возвращаются к своему первоначальному нормальному существовании; если бы мы не были скованы материей, мы бы сейчас верну лись в наше нормальное состояние,
которое есть не прерывное обожание Бога, и единственное, в котором можно быть без страданий; но материя нам мешает и холодит душу настолько, что душа совер шенно теряет свое первое свойство расплавленности (fusion) и переходить в полный застой.
Бог дозволяет, время от времени, чтобы в этой жизни немного тепла оживило нашу душу и напомнило бы ей случайно то блаженное состоите, в котором она находилась до своего заключения... и к которому возвращение обещано нам после смерти. Это бывает, когда мы любим женщину, мать или ребенка...
* * *
Дрезден, 10 июля 1870 г.
Вот я здесь опять, и мне тяжело на сердце, когда вижу опять эти улицы, эту гостиницу и эту комнату без тебя. Я только что приехал в З 1/4 ч. утра, и не могу лечь, не сказав тебе то, что говорю тебе уже 20 лет, - что я не могу жить без тебя, что ты мое единственное сокровище на земле, и я плачу над этим письмом, как плакал 20 лет тому назад.
Кровь застывает в сердце при одной мысли, что я могу тебя потерять, и я себе говорю: как ужасно глу по расставаться! Думая о тебе, я в твоем образе не вижу ни одной тени, ни одной, все - лишь свет и счастье...
Я ей сказал (m-me Павловой), что я ищу сюжета для драмы, и что у меня была мысль - представить че ловека, который из-за какой-нибудь причины берет на себя кажущуюся подлость.
Она схватилась за эту мысль, яко ястреб, и вертела ею во все стороны, но мы не нашли ничего подходящего…
* * *
Дрезден, 25 июля 1871 г.
...Мне очень грустно и очень скучно, и глуп я был, что думал, что будет здесь приятно.
Если б у меня был Бог знает какой успех литературный, если б мне где-нибудь на площади по ставили статую, все это не стоило бы четверти часа - быть с тобой, и держать твою руку, и видеть твое милое, доброе лицо! Что бы со мной было, если б ты умерла? А все-таки пусть лучше я после тебя умру, потому что я не хочу, чтоб тебе было тяжело после меня...
И тяжело слушать музыку без тебя; я будто через нее сближаюсь с тобой!
...А в Карлсбаде будет мне скверно; там, говорят, такое множество людей; и все они захотят, чтоб я делал с ними parties de plaisir, а мне бы жить тихонько с какими-нибудь профессорами. Ну их! Я мало бываю дома; а когда приду, то читаю Шо пенгауэра, и редко с ним не соглашаюсь, т.-е. я нахожу в нем изредка противоречия, даже с его точки зрения, и все говорю себе: «Дурак, что я мог с ним познакомиться - и не познакомился!»