[200x327]

Одна из самых любимых историй о любви - это роман Роберт Джеймс Уоллера Мосты округа Мэдисон.  Перечитывала и буду перечитывать.

Эта книга – крупнейший литературный феномен Америки, который находился в списке бестселлеров крупнейших газет страны более 90 недель, по праву стал безоговорочным победителем премии ЭББИ. Только в США первый тираж романа тогда никому не известного автора, профессора из Айовы, составил семь миллионов экземпляров. «Мосты округа Мэдисон» – это роман, который пишут только раз в жизни, роман о любви и потере.

Книгу очень советую прочесть.

"Дорогая Франческа!
     Надеюсь,  это письмо  благополучно дойдет. Не  знаю, когда  ты получишь
его. Возможно, когда меня уже не будет в  живых. Сейчас  мне шестьдесят пять
--  тринадцать лет прошм  с тех  пор,  как я  подъехал к твоему  дому, чтобы
спросить, куда мне ехать дальше.
     Я рискнул  послать  тебе  эту  посылку и надеюсь, что  она  не доставит
серьезных  забот. Просто  мне невыносима была  сама  мысль, что эти аппараты
попадут  на  полку  какого-нибудь заштатного магазина  подержанных вещей или
просто в чужие  руки. Они в довольно-таки неважном состоянии,  но мне больше
некому  оставить   их.  Пожалуйста,  прости  меня,  что   я  подвергаю  тебя
неприятностям, посылая их тебе.
     Почти  все  это  время, с  шестьдесят пятого по  семьдесят пятый  год я
находился  в разъездах. Мне необходимо  было избавиться  хотя бы частично от
постоянного  острого  желания позвонить тебе  или приехать за тобой. С  этим
желанием я просыпался и засыпал. Поэтому я соглашался на любые задания, лишь
бы уехать  куда-нибудь подальше от  тебя. Бывали моменты -- и очень часто --
когда я говорил себе: "К черту все! Я поеду в Уинтерсет и заберу Франческу с
собой, чего бы это ни стоило".
     Но я  помню твои слова и не  могу  не уважать твои чувства. Наверно, ты
поступила  правильно. Ясно  только одно: уехать от тебя  в то жаркое  утро в
пятницу было  самым трудным  из  всего, что мне приходилось делать в  жизни.
Честно  говоря,  я сильно  сомневаюсь,  что  кому-нибудь  выпадало  испытать
похожее.
     В семьдесят  пятом  году я  ушел  из "Нейшнл Джиографик" -- решил,  что
остаток жизни стоит посвятить работе на самого себя. А чтобы прожить, я беру
мелкие  заказы  для наших местных  издательств  --  снимаю  окрестности  или
выезжаю на несколько дней, не больше,  куда-нибудь в переделах штата. Деньги
мне, конечно, платят ничтожные, но я вполне обхожусь, как, впрочем, и всегда
обходился.
     Снимаю я  в основном пейзажи рядом с  Пъюджет-Саунд.  Это  мое  любимое
место. Я так думаю, когда человек стареет, его начинает тянуть к воде.
     Да,  у  меня  теперь  есть  собака,  золотистый   ретривер.  Зовут  его
Хайвей^[]. Он почти всегда путешествует со мной -- высунет голову
из окна и вынюхивает, что бы еще поснимать интересного.
     В  семьдесят первом году я упал со скалы в штате Мэн  -- работал там  в
Национальном парке "Акадия" и сломал лодыжку. Пока я летел, у меня сорвалась
с шеи цепочка с медальоном. К счастью, они оказались недалеко от того места,
где я упал. Я нашел их и отдал ювелиру починить.
     Все эти годы, Франческа, я живу с ощущением, будто мое сердце покрылось
пылью  --  по-другому  это не  назовешь. До тебя  в  моей жизни  было немало
женщин, но после тебя  -- ни одной.  Я не  давал никаких обетов,  просто эта
сторона жизни меня больше не интересовала.
     Как-то я видел канадского гуся -- его подругу подстрелили охотники. Ты,
наверно, знаешь, эти птицы спариваются на всю жизнь. Бедолага несколько дней
кружил над прудом, улетал, потом снова возвращался. Последний  раз,  когда я
видел  его, он  одиноко  плавал среди стеблей дикого  риса -- все искал свою
подругу.   Возможно,  такая   аналогия   покажется  слишком  очевидной   для
литературно-образованного человека, но, должен признаться,  чувствую  я себя
именно как этот канадский гусь.
     Знаешь, очень  часто  туманным утром  или днем,  когда  солнечные  лучи
скользят по водам нашего северо-запада, я пытаюсь представить, где  ты и что
делаешь в тот момент, когда я думаю о тебе. Наверно, ничего такого, что было
бы недоступно пониманию -- бродишь по саду, сидишь на крыльце дома, стоишь у
раковины на кухне. Как-то так.
     Я  все помню. Помню, как ты пахнешь,  и  какая ты на вкус -- летняя.  Я
чувствую прикосновение  твоей  кожи к  моей и слышу, как ты что-то  шепчешь,
когда мы лежим вместе.
     Однажды  Роберт  Пенн  Уоррен^[]  сказал:   "Мир,  покинутый
Богом". Неплохо звучит.
     Я не жалуюсь и не жалею себя -- никогда этим не  занимался и не склонен
к  этому.  Просто благодарен судьбе  за то, что  по крайней мере я  встретил
тебя. Ведь мы могли пролететь друг мимо друга, как две пылинки во Вселенной.
     Бог, космос или как  там еще называют ту великую силу, что поддерживает
мировой  порядок и равновесие, не  признает земного  времени. Для  Вселенной
четыре дня --  то же самое,  что четыре миллиарда  световых лет. Я  стараюсь
помнить об этом.
     Но все-таки я -- человек, и никакие философские  обоснования  не  могут
помочь мне не  хотеть тебя, не думать  о тебе каждый день, каждую секунду, и
беспощадный вой времени -- того времени, которое я никогда не смогу провести
рядом с тобой, -- не смолкает в моей голове ни на мгновение.
     Я люблю тебя, люблю так глубоко и сильно, как только возможно любить.
     Последний ковбой, Роберт.
     P.S. Прошлым летом я поставил  Гарри новый  мотор, и он  теперь отлично
бегает."
 

...

 Кэролин распечатала конверт и приступила к чтению.
     "Седьмое января тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.
     Дорогие Кэролин и Майкл!
     Хотя в данный момент я чувствую себя прекрасно, но, думаю, пришло время
привести,  как говорится, все дела в порядок. Существует  одна  очень, очень
важная вещь, о которой вы должны узнать. Вот почему я пишу вам это письмо.
     Когда  вы  просмотрите  все бумаги  из моего  сейфа в банке  и  найдете
большой коричневый конверт со штемпелем шестьдесят пятого года, адресованный
мне, я  уверена,  вы в конце концов дойдете и до этого письма.  Если можете,
сядьте, пожалуйста, за старый  кухонный стол и читайте  письмо там. Вы скоро
поймете, почему я прошу вас об этом.
     Поймете ли вы, дети, то,  что  я  собираюсь  сейчас  объяснить вам. Мне
очень трудно, но я должна это сделать. Просто есть нечто слишком  великое  и
слишком прекрасное, чтобы с моей смертью оно ушло навсегда. И если вы хотите
узнать  о  своей матери  все  хорошее  и плохое,  то соберитесь  с  силами и
прочтите это письмо.
     Как вы уже, наверно,  поняли, его звали Роберт Кинкейд.  Второе его имя
начиналось  на "Л",  но  я никогда не интересовалась,  что  за  ним. Он  был
фотограф, и  в тысяча девятьсот шестьдесят пятом  году  приехал сюда снимать
крытые мосты.
     Помните, как взволновался весь наш  город,  когда статья  и  фотографии
появились  в  "Нейшнл Джиографик"? Возможно,  вы также помните,  что как раз
тогда я  начала  выписывать  этот  журнал.  Теперь вы  знаете  причину моего
внезапного интереса к этому изданию. Между прочим, я  была с Робертом (несла
один из его рюкзаков с аппаратурой), когда он снимал Кедровый мост.
     Понимаете, я любила  вышего  отца,  любила спокойной, ровной любовью. Я
знала это тогда, знаю и сейчас. Он был порядочный человек, и  он дал мне вас
двоих -- мое самое драгоценное в жизни сокровище. Не забывайте об этом. - Но
Роберт Кинкейд был чем-то совершенно особенным.  Я  никогда не встречала, не
слышала, не читала о таких людях, как он. Я не в силах сделать так, чтобы вы
поняли, что он за человек -- это попросту невозможно.  Во-первых, потому что
вы  -- другие.  А во-вторых, потому  что нужно быть рядом с ним, видеть, как
Роберт двигается,  слышать  его слова  и  то, как  он  их  произносит, когда
говорит  о том, что его путь ведет в тупик эволюционного  развития. Наверно,
мои тетради и вырезки из журналов помогут  вам немного разобраться в нем, но
этого, конечно, все равно будет недостаточно.
     В  каком-то  смысле Роберт был чужим  на  этой  планете. Мне он  всегда
казался пришельцем,  который прибыл  в наш мир на  хвосте  кометы с  дальней
звезды, чьи  обитатели похожи на леопардов.  Он двигался,  как  леопард, его
тело  было телом  леопарда.  Он соединял в  себе огромную силу с теплотой  и
мягкостью.  А  еще в  нем было какое-то неясное ощущение трагичности. Роберт
чувствовал,  что  становится  ненужным   в  мире  компьютеров,   роботов   и
упорядоченной  системы  существования. Он воспринимал  себя  "как  одним  из
последних оставшихся  на  земле ковбоев" (это его  собственное выражение)  и
называл себя старомодным.
     Впервые  я  увидела его,  когда он остановился около нашего дома, чтобы
спросить дорогу к Розовому мосту. Вы трое были тогда на ярмарке в Иллинойсе.
Поверьте,  я  не бросалась в разные стороны в поисках  приключений. Подобные
вещи никогда меня не интересовали. Но уже через пять секунд общения с ним  я
поняла, что хочу всегда  находиться рядом с ним, -- правда,  это было не так
сильно, по сравнению с тем, что испытала я потом, когда узнала его ближе.
     И, пожалуйста,  не думайте  о нем,  как  об этаком Казанове,  который в
поисках  любовных авантюр забрался в деревенскую глубинку.  Он совсем другой
человек. Честно говоря, Роберт был даже немного застенчив, и для продолжения
нашего знакомства моих усилий приложено не  меньше, чем его.  И даже гораздо
больше. Та записка, что прикреплена к браслету, написана мной. Я повесила ее
на Розовом мосту сразу после нашей первой встречи, чтобы он увидел ее утром.
Все  эти  годы  она  служила  ему  доказательством  моего  существования  --
единственным, помимо  фотографий. Она поддерживала в  нем уверенность, что я
--не сон, что все действительно было на самом деле.
     Я знаю, что для  детей естественно воспринимать своих родителей  своего
рода бесполыми существами. И все-таки я  надеюсь, что вы  не  будете слишком
потрясены моим рассказом, и ваши воспоминания обо мне не будут омрачены моим
откровением.
     В нашей старой кухне мы с Робертом провели много часов. Разговаривали и
танцевали при свечах. И--да-да -- занимались любовью там, и в спальне, а еще
на пастбище, прямо на траве.  И везде, везде,  где  только  нам приходило  в
голову. Наша любовь была  невероятной,  по своей  силе  она  переступала все
пределы возможного. Наше желание  было  неукротимым,  мы не могли оторваться
друг от друга и все  эти дни занимались любовью. Когда я  думаю  о нем,  мне
всегда приходит в голову слово "могучий". Да, именно  таким он был, когда мы
встретились.
     Его силу  я сравниваю со стрелой. Я становилась совершенно беспомощной,
когда  Роберт  овладевал мной. Не слабой --  зто  слово не  подходит  к моим
ощущениям.  Я   просто   была   переполнена  его   абсолютной  физической  и
эмоциональной  властью. Однажды, когда  я прошептала ему об этом, он сказал:
"Я -- путь, и странник в пути, и все паруса на свете".
     Позже  я заглянула в  словарь. У слов  бывает несколько значений,  и он
должен был помнить об этом. Можно  представить себе свободную сильную птицу,
можно  --  бродягу,   а   можно  --   кого-то,  кто   чужд  всем  обычаям  и
порядкам.^[] По-латыни слово "перегринус" означает "странник". Но
он был  все вместе -- вечный странник  в  пути, человек, чья личность  чужда
всем  остальным  людям  и кто  отвергает для  себя  общепринятые ценности, и
бродяга  тоже.  Есть  в  нем  что-то и  от  сокола. Именно  так  лучше всего
представить, кто он такой.
     Дети  мои,  трудно  найти слова,  чтобы  объяснить  вам  мое состояние.
Поэтому  я  просто  желаю  вам,  чтобы  когда-нибудь  вы  пережили  то,  что
испытывала  я.  Хотя  это  вряд ли возможно. Конечно,  в  наши  просвещенные
времена немодно говорить такие вещи, но тем не менее я глубоко убеждена, что
женщина не может обладать той особой силой, которая была у Роберта Кинкейда.
Поэтому ты, Майкл, сразу отпадаешь. Что касается Кэролш, то боюсь,  что и ее
постигнет разочарование. Роберт Кшкейд был  один на свете. Второго такого не
найти.
     Если бы  не ваш  отец  и не вы, я  бы поехала  с  ним  куда угодно,  не
задумываясь  ни на мгновение. Он ведь просил, умолял  меня об этом. Но  я не
могла, а он был слишком чутким, понимающим  человеком,  чтобы позволить себе
вмешаться в нашу жизнь.
     И получился парадокс: ведь если бы не Роберт Кинкейд, я не уверена, что
осталась бы на ферме до конца моих дней. Но в эти четыре дня я прожила целую
жизнь.  Благодаря  ему я обрела Вселенную,  он слепил  из отдельных кусочков
целое -- меня. Я никогда не переставала думать о нем --  ни на секунду, даже
если в  какие-то моменты  не сознавала этого,  и чувствовала его присутствие
постоянно. Роберт всегда был рядом со мной.
     Но моя любовь  к  вам и  вашему отцу никуда не исчезла. Поэтому, хотя в
отношении  самой себя  я,  возможно,  решила  неверно, но,  если принять  во
внимание вас, мою семью, я знаю, что поступила правильно.
     Но  чтобы  быть  честной до конца,  хочу сказать  вам, с  самого начала
Роберт понял все лучше меня. Думаю, я не могла осознать значение того, что с
нами  произошло,  и  только  со  временем,   постепенно  я  наконец  поняла,
разобралась в  своих чувствах. Если бы  это  случилось со мной в те  минуты,
когда он находился рядом и просил  меня уехать с ним, -- говорю вам, если бы
я тогда поняла то, что открылось  мне позднее,  я  бы скорее всего  уехала с
ним.
     Роберт считал, что мир стал слишком  рационален и люди перестали верить
в волшебство, -- а вроде бы должны. И я часто потом думала: не  была  ли и я
такой рациональной, когда принимала решение остаться.
     Не  сомневаюсь,  что  вы  сочли   мою  просьбу  в   отношении   похорон
неподобающей,  вызванной, возможно, причудой  выжившей из  ума  старухи. Но,
прочитав письмо от адвоката из  Сиэтла  и мои тетради,  вы теперь понимаете,
чем она была вызвана. Я  отдала моей семье жизнь. То, что  осталось от меня,
пусть принадлежит Роберту Кинкейду.
     Думаю, Ричард  догадывался  о  чем-то.  Иногда я  задаю себе вопрос,  а
возможно, он нашел коричневый конверт? Раньше я держала его  в доме, в ящике
бюро. Когда  ваш  отец уже лежал в больнице в Де-Мойне, в один из  последних
дней  он сказал:  "Франческа, я знаю, у тебя были свои мечты. Прости, что не
смог осуществить их". Это -- самый щемящий момент в моей жизни.
     Не хочу, однако, чтобы вы чувствовали себя  виноватыми или жалели меня.
Я пишу вам письмо вовсе не с этой целью. Мне просто хочется, чтобы вы, дети,
знали,  как сильно  я любила Роберта  Кинкейда. И  прожила с  этим всю  свою
жизнь, день за днем, год за годом -- и так же он.
     Нам  ниразу  больше не пришлось  разговаривать,  но  мы остались  тесно
связаны  друг с другом -- насколько  это  возможно на расстоянии. Я не  могу
выразить  свои чувства словами.  Лучше всего  сказал  бы  об этом Роберт. Мы
прекратили  существование  как  отдельные личности, и вместе создали  что-то
новое. Так оно  и  есть, это правда. Но,  к сожалению,  оно было обречено на
скитания.
     Кэролин, помнишь, как мы однажды жутко поссорились из-за моего розового
платья? Ты увидела его и захотела надеть. И  сказала, что раз  я никогда его
не ношу, значит, оно мне не идет. Это -- то самое платье, в котором я была в
нашу первую  с  Робертом  ночь любви. Никогда  в  жизни я не выглядела такой
красивой, как в тот вечер, и это платье -- маленькое, глупое  воспоминание о
тех днях. Вот почему я никогда больше  не  надевала его и  не позволила тебе
его носить.
     Когда Роберт уехал, я  через  некоторое время поняла, как,  в сущности,
мало  знаю о нем --я  имею в виду его детство, семью. Хотя, наверно, за  эти
четыре  коротких  дня  я узнала почти все, что действительно имело значение:
Роберт был единственным ребенком в семье, родители его умерли,  в детстве он
жил в маленьком городке в Огайо.
     Не уверена, учился ли Роберт в колледже, и даже  не знаю, окончил ли он
школу. Ум его  был блестящим в  каком-то первобытном, неотшлифованном, я  бы
сказала,  таинственном смысле. Да, вот еще одна  подробность. Во время войны
он был  фотокорреспондентом  и участвовал в боях частей  морского десанта  в
Тихом океане.
     Когда-то давно, еще до меня, он женился, но потом развелся. Детей у них
не было. Его жена имела какое-то отношение  к музыке, по-моему, он  говорил,
что  она  исполняла народные  песни. Его  долгие отлучки,  когда он уезжал в
экспедицию, оказались губительными для их брака. В разрыве он обвинял себя.
     Другую семью Роберт, насколько я знаю, так  и не создал. И я прошу вас,
дети мои, каким бы трудным  для вас это поначалу ни показалось, пусть Роберт
станет  для  вас  частью  нашей семьи. Меня  по крайней мере всегда окружали
близкие люди. А Роберт был один. Это несправедливо.
     Я предпочла  бы -- во  всяком случае, мне так  думается --  ради памяти
Ричарда  и принимая во внимание людской обычай обсуждать чужую  жизнь, чтобы
все, о чем  вы узнали из моего письма, не выходило за пределы семьи Джонсон.
Но тем не менее оставляю это на ваше усмотрение.
     Я в любом случае не стыжусь того, что произошло. Наоборот. Все эти годы
я безумно любила Роберта. Но найти его я попыталась только однажды. Это было
после того, как умер ваш отец. Попытка не удалась, я испугалась, что узнаю о
нем самое худшее,  и бросила  поиски. Я просто не в состоянии была взглянуть
правде в лицо. Так что вы можете, наверно, представить, что я почувствовала,
когда в  тысяча девятьсот восемьдесят втором году получила  посылку вместе с
письмом от адвокатской фирмы из Сиэтла.
     Хочу еще раз  сказать: я очень надеюсь, что вы поймете меня и не будете
слишком плохо обо мне думать.  Если вы любите меня,  то  должны относиться с
уважением к моим поступкам.
     Благодаря Роберту Китейду, я поняла, что такое быть женщиной. Возможно,
знают об этом немногие, но есть женщины, которые  так и не испытали любовной
страсти.
     Роберт  был нежным, теплым и сильным. Он заслуживает вашего уважения, а
возможно, и любви. Мне бы хотелось, чтобы еы смогли дать ему и то, и другое.
Ведь в определенном смысле через меня он относился по-доброму и к вам.
     Будьте счастливы, дети мои. Мама".

текст книги здесь http://lib.ru/INPROZ/UOLLER/mosty.txt

по роману был снят фильм

«Мосты округа Мэдисон» ( The Bridges of Madison County,  1995) —кинофильм Клинта Иствуда. У фильма есть номинация на  "Оскар"  за   лучшую женскую роль (Мерил Стрип); две номинации на  Золотой глобус - за лучший фильм и за лучшую женскую роль.

[360x560]