«Давно пора избавиться от лишних вещей», - с утра подумала я, вспомнив, что в шкафу давно уже пылиться старая-престарая коробка. Я уже не помнила, что в ней. Она пережила множество поспешных переездов, и всякий раз, как только я подумывала её разобрать, меня снова срывало с места…

Во мне опять зарождался уже знакомый внутренний зуд, неизменно предшествовавший желанию перемен. Поэтому, чтобы вновь не тащить никчёмный груз за тридевять земель, я наконец-то решилась вскрыть её нутро...

Как и предполагала, в ней был всякий хлам, который когда-то казался значительным... В очередной раз, обругав себя Плюшкиным, я уже собралась было нести эти «сокровища» в топку, как вдруг к моим ногам упал увесистый пакет… 

Вот так тривиально просто передо мной открылся портал в то далёкое прошлое, о котором я, спасая свою психику, силилась забыть… 

Письма в потёртых конвертах один за другим обнажали пожелтевшие листы, испещрённые буковками, похожими на россыпь бисера… У той, что нанизывала слова на нить своих посланий ко мне, были такие же мелкие черты лица. Да и вся она была миниатюрной, словно Дюймовочка, потому до старости казалась девочкой…

В моём сознании проступил её исчезнувший облик. Я стояла с закрытыми глазами и явственно различала каждую морщинку на её всегда грустном лице… От неё пахло модными тогда духами «Ландыш полевой», и к нему примешивался еле уловимый запах солнечной пыли и молока… 

Она смотрела на меня, высасывая душу. Дыхание перехватило, и я почувствовала себя ребёнком, беззащитным и слабым, крепко льнущим к её тёплым бокам… И с моих уст слетело забытое, медовое на вкус слово «мама»…

Слёзы капали на ветхие странички с её незатейливым рассказом о их с отцом житье-бытье. Наивные, неловкие фразы… И всегда одно и то же приветствие, и одно и то же прощание… Они закольцовывали правду о ней… Подробности быта были выписаны филигранно: словно не было ничего важнее той суеты, от которой я так поспешно бежала. 

Когда-то я небрежно пробегала эти строчки, не замечая чувств, сочащихся болью этой, никем непонятой и всеми забытой, женщины… Теперь же я пила их полными глотками и не могла напиться. Я опустилась на колени перед этой потерей и онемела от запоздалого прозрения. Как!!! Скажите, как я могла не почувствовать её тоски, её страхов, её одиночества и пронзительной жажды любви! А я-то всегда считала её надменной и властной тиранкой… 

Так и сидела я, оцепенев от навалившегося безмолвия. Меня поглотила тишина, до отказа набитая одной только фразой «Мама, прости меня» …