Галина Волчек: «Из-за театра не состоялась моя семейная жизнь»

[313x419]второго ребенка, а больше всего на свете ей не хватает внуков.

Я отвечала за всю страну

– Галина Борисовна, вы как-то рассказывали, что однажды ночью в постели, с головой укрывшись одеялом, устроили себе допрос. Пытались понять: кто и что повлияло на вас как на художника. Это оказались Федерико Феллини, Микеланджело, Алиса Фрейндлих, Анджей Вайда и спектакль Товстоногова «Мещане». Зачем вам понадобилось выяснять это?

– В тот вечер я была взбудоражена тем, что фильм моего любимейшего Вайды – какой, уже не помню, – оставил меня равнодушной. Я не могла уснуть. Вот и решила устроить «игру под одеялом». Всю ночь пыталась разобраться в себе. Люди часто заблуждаются и не признаются в очевидных вещах. Но наедине с собой под одеялом можно быть предельно откровенной. Так появился тот перечень. Сегодня, безусловно, он мог бы расшириться. Я стала взрослее, многое повидала и переоценила. Сейчас я добавила бы, например, фильм Милоша Формана «Пролетая над гнездом кукушки». И, пожалуй, впечатления от внезапности случившихся в жизни перемен. Помню, в начале перестройки я выпускала один из спектаклей. Пришла на генеральную репетицию, еще без зрителей, села на свое место за столик, а команды начинать не даю. Сижу. Проходит десять минут, пятнадцать… Я нервничаю, оглядываюсь… Из-за занавеса помреж спрашивает: «Галина Борисовна, чего мы ждем?» И я вздрагиваю, осознав, что жду (вот степень идиотизма!) всегдашнюю комиссию из министерства культуры, которая придет и будет либо принимать спектакль, либо не принимать его, что в истории «Современника» было гораздо чаще. Cтолько десятилетий это происходило – и вдруг перестало! Этот факт произвел на меня огромное впечатление. Огромное! «Современник» никогда не был театром, который считался бы лицом нашей страны и выражал бы официальное мнение. Нас не посылали на гастроли за границу – и на Украину-то не выпускали! Говорили: «Вы там своим репертуаром испортите чистую моральную ситуацию». Первый раз мы доехали до Киева уже после перестройки.

– Однако разве не вы были первым советским режиссером, которого пригласили работать в Америку? В 1978 году в Хьюстоне вы ставили спектакль «Эшелон».

[400x329]– Это было чудо! В самый разгар холодной войны в Москве и в Ленинграде высадился десант из театральных деятелей – продюсеров, режиссеров, хозяев театров из разных американских штатов. В 38 наших театрах они искали спектакль, достойный постановки в Америке. Буквально перед отъездом они попали на мой спектакль «Эшелон». И он привел их в такое состояние, что два или три дня, оставшихся до отъезда, американцы потратили на то, чтобы доказать нашему непробиваемому министерству культуры, что без согласия на постановку именно этого спектакля в Штатах они СССР не покинут. Это было невероятно!

Показывая им наш необычный спектакль о войне, я совершенно не рассчитывала на подобную реакцию. Даже была уверена, что им покажется бесконечно далекой история о том, как в 1941 году эвакуировали фабрику: посадили в вагон для скота женщин и детей и повезли в тыл. Условия нечеловеческие: бомбежки, дети в пути умирают и рождаются… В антракте заглядываю в зал: американцы сидят не шелохнувшись...

Не было в моей жизни чуда, равнозначного той поездке в Америку. Не с чем сравнить чувство, когда ты стоишь на сцене в чужой стране, буквально на другой планете – и весь зал аплодирует стоя… А над сценой рядышком висят два флага – американский и советский. И ты понимаешь, что в ответе не только за себя, но и за всю страну. Я тогда поняла спортсменов. Поняла, что испытывала Роднина, когда выиграла Олимпиаду, и почему у нее из глаз катились слезы.

Даже папа в меня не верил

– Не так давно вы признавались, что территория счастья у вас с каждым годом сужается. Почему?

[400x203]– Многое меняется, вкус счастья – тоже. Детское счастье было самым ярким, ничем не омраченным. Детское счастье – это еще и радость от получения подарка. Помню, мой папа (Борис Волчек – оператор, основатель операторского факультета ВГИКа. – Прим. «ЗН») после съемок фильма Михаила Ромма «Мечта» привез из Польши огромный красный мяч с крупными белыми горохами. Необыкновенная радость! Весь наш двор играл им с утра до вечера. Потом началась война, и мы с подругой, еще не понимая, что происходит, счастливые, бросали друг другу мяч и кричали. Она: «У нас будет здорово! В эвакуации мы будем вставать по звонку, обедать по звонку!» Я ловила: «И у меня все будет здорово! Я еду к бабушке и дедушке в Свердловск!» – мяч снова летел к ней… Понимание происходящего пришло позже. 
Время юношеского счастья было связано с образованием. Я мечтала учиться на актрису. И непременно в Школе-студии МХАТ. Кто только не отговаривал от этого шага! Даже любимый папа в меня не верил. Я уже сдавала экзамены во МХАТ, и тут подключилась мама. Сказала, что непременно нужно пробовать поступать еще в какое-нибудь другое театральное училище – и буквально за руку притащила на конкурс в «Щуку». Я испытала шок, когда ведущие артисты Вахтанговского театра, состоявшие в приемной комиссии, сообщили, что я зачислена и могу приходить в сентябре. Я разрыдалась, там же, на месте, призналась, что учиться у них не хочу, а мечтаю поступить во МХАТ. Вот такой была максималисткой. Скорее всего, и не пошла бы в Вахтанговское училище, даже если бы меня не приняли в Школу-студию МХАТ… Счастье поступления совпало со счастьем личным – с первым замужеством. Конечно, у нас с Евстигнеевым не было ни свадьбы, ни белого платья. Но ничто не омрачало радости – это была первая любовь, которая имела развитие, закончилась женитьбой и рождением сына.

Театр в моей жизни сильнее любви

[215x223]– Так случилось, все мои дороги – любовные, дружеские – вьются, вьются и обязательно приводят в театр. Он – территория моего счастья. Но из-за театра у меня не состоялась семейная жизнь. Ее и не могло быть – это абсолютно закономерно. Потому что театр всегда на первом месте. У меня был прекрасный второй муж (доктор технических наук Марк Абелев. – Прим. «ЗН»). Но и дома я не забывала о творчестве – всегда, даже на кухне мыслями была в театральной мясорубке. Это тяжело. Очень тяжело. Мужчины не выдерживают. Думаю, женское предназначение все-таки семья, ребенок. Женщина может быть увлечена работой, но должна оставаться и свободная территория! А я не выдержала этот баланс, для любимого мужчины у меня не оставалось места. Актерско-режиссерский счетчик работает постоянно. А когда ты еще и театром руководишь и отвечаешь за огромное количество людей – расслабиться невозможно. Театр в моей жизни был сильней любви. Я не отрицаю: любовь – движущая сила. Но сама ее уже не ожидаю. У меня такая насыщенная эмоциональная жизнь, что некогда даже подумать о любви, помечтать о ней. Конечно, я влюблялась. Случалось, так сильно, что о театре забывала. Но ненадолго: у меня очень развито чувство долга. О-очень! Гипертрофировано.

Весь ужас в том, что я не умею радоваться счастью. Я была счастливой, фиксировала эти мгновения и благодарна Богу, что он подарил их мне. Но жизнь тут же нес¬ла меня дальше, возникало столько проблем, что даже сконцентрироваться на том, что счастлива, я не успевала. Самые яркие минуты взрослого счастья – рождение Дениса и пробуждение утром после премьеры в Хьюстоне. Я зафиксировала их для себя: «Вот это счастье!» Со слезами.

В любой другой ситуации меня сложно заставить плакать. Впрочем, нет. Слезы часто наворачиваются на глаза, когда я общаюсь с детьми. Все знают, как ненормально я их люблю. Обо мне в театре говорят: «Если у нее плохое настроение или депрессия, покажите ей ребенка». И это правда. Причем, когда вижу детей на экране, веду себя как обычный непросвещенный зритель. Если в детской экранной жизни происходит что-то хорошее, радуюсь, а если плохое – огорчаюсь. Допустим, в фильме кто-то издевается над ребенком или в передаче рассказывают, как малыша обварили кипятком, – и я не могу удержаться от слез…

Все принимаю слишком близко к сердцу

– С возрастом того, что доставляет удовольствие, все меньше и меньше. Но я по-прежнему люблю путешествия. Помню, в советское время побывала на Кубе, меня отвезли в Варадеро. Я видела пальмы, насыщенно-голубой цвет неба, переходящий в синий, слепящее солнце – мне казалось, что я смотрю индийское кино. Нереальная красота окружающего мира и теперь способна привести меня в восторг. И талант другого человека – тоже. Много лет восхищаюсь Славой Зайцевым. С радостью прихожу на его показы.

– Вы и сами придумывали себе костюмы. Однажды купили на рынке в Баку азербайджанские национальные платки с черным орнаментом по краю, примчались в гостиницу, сделали посередине разрез для головы, подшили и на следующее утро щеголяли в весьма оригинальном наряде…

– Да, был такой творческий порыв! Тот самодельный наряд вызывал всеобщее восхищение. Я его даже в Америку взяла. Он так понравился хозяйке театра в Хьюстоне, что я его ей подарила.

– И это была не единственная вещь собственного производства. С близкой подругой Алисой Фрейндлих вы делали бусы из пуговиц и раздаривали знакомым.

– Это была идея Алисы. Как-то она сказала: «Галя, меня заверили, что это отличный способ успокоиться». Великолепная оказалась трудотерапия. Мы, обе такие нервные, делали бусы и успокаивались, успокаивались…

[278x178]Среди моих удовольствий – шопинг. Раньше красивую обувь любила приобретать, теперь хожу тяжело и думаю в первую очередь об удобстве. Недавно купила в аэропорту недорогие часы и ношу их с большой радостью. Сейчас на дни рождения и другие праздники мне делают очень красивые подарки. Так бывает жалко, что я не получала их в молодости!

– Вы каждый год отдыхаете на Кипре – это тоже из разряда удовольствий?

– Несомненно. Там я приятное – само путешествие – совмещаю с полезным – лечением, которого требует организм. А кроме того, мне обязательно нужно раз в год хотя бы неделю, а лучше дней десять, провести в Баден-Бадене на водах или еще в одном гениальном месте, которое я открыла совсем недавно, – Абано-Терме под Венецией, где бьют теплые термальные источники. Я плаваю в специальных бассейнах, что для моего здоровья просто необходимо. Вот это мои радости.

Иногда они бывают сильно подпорчены, если в театре происходит что-то экстраординарное, что вышибает из блаженного отпускного состояния… Я все принимаю слишком близко к сердцу. Думаю, мое потерянное здоровье – результат этого.

Сын издевается надо мной по-страшному

[298x224]– Я человек благодарный. Благодарна Богу за то, как все складывается: театр полон народу, выходят спектакли – и хорошие и плохие, жизнь продолжается. При этом есть у меня и какая-то тревога внутри. Я вообще очень тревожный человек. Переживаю по пустякам, нервничаю постоянно. Не могу бездумно и радостно принимать жизнь. Помню, была в консерватории, слушала прекрасный концерт. В перерыве вышла из зала. Ко мне подошла интеллигентная женщина: «Галина Борисовна, вы слушаете музыку, а я наблюдаю за вами. У вас все время глаза плачут. Не вы плачете. Глаза. Почему?» Стою и не знаю, что ответить. Она точно уловила мою внутреннюю суть…

27 лет я не снимаюсь в кино. И когда оцениваю своих киногероинь – сплошь каких-то ведьм, монстров и не пойми кого, – осознаю: мой жизненный и психологический склад противоположен тому, что я играла. Исключение – роль Реганы в фильме Козинцева «Король Лир».

– Так вас видели режиссеры. Возможно, это урок – чтобы вы, став режиссером, более чутко относились к артисткам?

– Наверное. Но долгие годы я переживала, что моя артистическая карьера не сложилась. Сын Денис издевается надо мной в этом смысле по-страшному. Как-то в Сочи на фестивале «Кинотавр» мы с ним прогуливались по улице. Нечасто сын мне такое удовольствие доставляет! К нам подошла какая-то женщина и что-то бодрое, прекрасное стала говорить мне про «Современник». Я улыбаюсь, уже и не знаю, куда от счастья деваться. А Денис рядом шепчет, чтобы только я одна слышала: «Осенний марафон», «Осенний марафон»…» Мол, не из-за театра к тебе подошли, а потому что узнали по маленькой роли, которая лично мне страшно не нравится.

Другим бабушкам там места нет

– Известна история, которую Олег Ефремов предлагал внести в учебники по режиссуре. На репетиции вы не могли добиться от артиста эмоции крайнего удивления. Тогда пошли на крайние меры – приказали ему выйти, разделись, оставшись лишь в розовой комбинашке, и крикнули: «Входите!» Увидев режиссера неглиже, артист вытаращил глаза и застыл на месте – на его лице отразились нужные эмоции… Кого и как еще приходилось удивлять?

– Всякое случалось. В 15 лет я влюбилась в 17-летнего мальчика. Все было целомудренно – мы просто дружили. Он очень плохо учился, и в какой-то момент его решили выгнать из школы. Но помогла моя находчивость. Я надела мамины туфли на каблуках, ее платье, намазалась, сверху накинула мамин плащ – и пошла разговаривать с его классной руководительницей. Представилась тетей, радеющей о племяннике. Училка так душевно со мной пообщалась и подвоха не почувствовала. Из школы моего друга не выгнали.

Или вот еще одна история. Когда я снималась в фильме «Король Лир», Козинцев строго-настрого запретил актерам стричь волосы до окончания работы. Мне отросшие волосы не нравились, но приходилось терпеть. А тут в Россию прилетел мой друг, француз. Назначил встречу в ресторане. Я привела себя в порядок, надела парик, чтобы выглядеть цивилизованно. Сидим, разговариваем о высоком, едим солянку. Жарко, с меня пот градом катит, волосы под париком взопрели. Размышляю: «Что же делать? Выйти в дамскую комнату и вернуться без парика – пошло…» И я на его глазах, не вставая из-за стола, сдираю с головы ненавистный парик и как ни в чем не бывало продолжаю разговор. Он обалдел: не ожидал такой непосредственности от русской женщины…

В жизни вообще нужно быть смелее, свободней. Счастливы те, кто может, прожив много лет, удивляться и шутить, как дети. Кажется, ребенок во мне еще не умер: по-прежнему интересно жить. И я не хотела бы ничегоизменить в прошлом, будь у меня такая возможность.

– Мне кажется, люди, отвечая так, вольно или невольно лукавят. Простите, если вопрос покажется вам некорректным, но разве при огромной любви к детям вы не хотели родить второго ребенка?

– Хотела бы. Но чисто теоретически, если отмотать время назад. Второй ребенок – это хорошо. Но сейчас об этом бессмысленно рассуждать. Сегодня я очень хотела бы иметь внуков! Именно их мне не хватает.

– А детей Ореста – сына Кати Гердт, жены вашего Дениса, разве внучками не считаете?

– Нет. Таня и Маша – очаровательные девочки. Но называть их внучками было бы неправильно Я хочу видеться с ними чаще. Таня и Маша мне безумно нравятся, и когда они раз в год в декабре мне звонят и тепло поздравляют с днем рождения и наступающим Новым годом, я млею. Катя, моя невестка, – уникальная бабушка. Потрясающе относится к внучкам, занимается с ними всем, чем можно только заняться, развивает, водит в кружки, по театрам. Она удивительная! И другим бабушкам там места просто нет…

То, чего я не получаю от Тани и Маши, дает мне мальчик по имени Тема. Недавно ему исполнилось четырнадцать. Он мне не родственник, но родная душа. Тема появился в моей жизни странно. Надо отдать должное невестке Кате: она не препятствует моему общению с первой женой Дениса Таней. Тема – Танин сын. Он называет меня баба Галя. Одна его бабушка умерла, другая не желает участвовать в его жизни. Тема так же сильно нуждается в бабушке, как я во внуке. Он интересен мне невероятно. Необычайный мальчик, которого, я надеюсь, ждет прекрасное будущее. Тема такие стихи и притчи пишет – трудно поверить, что это сделал ребенок. Он – ранимая душа, очень своеобразный человек. От него я и получаю любовь и нежность, в которых так сильно нуждаюсь.

Наталья НИКОЛАЙЧИК, ООО «Теленеделя», Москва