[показать]

Здравствуй, моя любимая подруга Маня!

Отвечаю на письмо твое.

Вот ты Маня, пишешь, что тоже собралась медитировать. Вот какая ты, Маня, завистница. Я в гроб и ты туда же? Зависть, наверно, вперед тебя родилась.

Ты вот: даже не думай! Это не тебе не семечки лузгать – это, Маня, дело сурьезное. Ни-ни, Маня, даже не думай. Чтобы к Богу лезть, надо авторитета искать. Кто в авторитете – того и слушай (в крайнем случае всегда на него свалить можно – мол, так и так, я не я и корова не моя.

Чуть-что – он виноват, а я лишь заблуждалась – не тем путем меня повел, бедолагу – я лишь жертва). И надо чтоб он при одеже был – ну такой, чудной, чтоб чалма, иль халат, иль хотя б уж бубен какой-нибудь над ухом. И чтоб с медальками какими-нибудь был, или чтоб обязательно с Тибету (или откуда подальше. Чем дальше – тем светее). И чтоб благовония и взгляд такой смурной – сурьезный. И чтоб говорил так таинственно, громко, и чтоб обязательно концом света пугал (все, мол, трындец, если не он спаситель, то кто?).

Вот тогда да, Маня, тогда - верь. А то что ж, ежели каждый в Небо не спросясь лезть будет, с ногами грязными, да к Богу стучаться – Ему ж и поспать и поесть некогда будет. А так все чин по чину – ты к Учителю, а Учитель-то знает когда и во сколько. Это вот, ежели как в район писать, помимо председателя. Только вот меня люди мудрые огорчили: сказали что каждый по своему просветляться будет, каждый своим цветением зацветет. Бог нас под копирку не делает. И книжки авторитетные читай – Писания разные: как там написано – так и делай. Правда, они давно были написаны, и мало я что в них понимаю, но Маня - сама не смей. Не нашего ума это дело. Ох, вот и до УМА добрались – никак с ним сладу нет. Говорят – отбрось ум. Я бы, Маня, бросила бы, как бы знала бы - чё это такое. И как его бросать? И куда? А как потом? А чем я думать буду? Безумные–то знаешь где живут. Я и так, Маня, на днях я чуть в больничку не загремела. Ты только никому не рассказывай, это по секрету, а то стыдно – подумают еще что. 

Пошла к соседке нашей, Ферузе, за мукой. Они хоть веры-то бусурманской, но люди добрые, вежливые такие. Так вот она мне про веру свою рассказывать стала – что прежде чем на хадж идти (это у них так паломничество к святым местам называется), этот человек сначала семью накормит с припасами, потом соседей, а уж потом в путь соберется. И что пророк ихний, когда святым становился, во сне в храме с Иисусом и Авраамом службу служил. Иисус у них Иса называется, а Пресвятая наша Богородица – Марьям–апа называется. Я уж не знаю – верить иль нет. Это что ж получается, что религии–то эти разные – одним истоком питаются? (Ой, покарает меня Господь за мысли мои греховные). И это че ж, они все там знают друг друга? А может, и дружат? (ой, изжарят меня черти на том свете, за думки мои крамольные). А ежели они там, наверху, дружат, тогда зачем мы тут, внизу, ссоримся? Ой, даже коленки затряслись, слишком уж для меня умно, и для моего ума тоже. Ой, я свой ум в отдельности увидела Я и мой ум. Чудеса! Вот только сейчас и заметила. И не больно вовсе – просто отделился и все. Может и Эго проклятое само отпадет? Так вот, повела она меня к своим, они там пляшут и кружатся, в кружении Бога познают, но кружиться каждый день надо. Там мне понравилось – у них там до Бога через притчи доходят, у них там, в Азии, тепло, солнце жарит – а они там лежат на паласике возле ручейка, чаёк попивают, притчи слушают. А потом кружатся. Покружатся, покружатся - и опять чаёк попивают. Не жизнь, а малина. Я плясать смолоду любила, правда Барыню. Только у меня заковыка вот произошла – как это я думаю, на огороде, на паласике у ручейка зимой лежать буду? Летом–то уж как-нибудь среди грядок пристроюсь, а зимой-то что делать? С паласиком–то и дуба дать можно. Ну а на следующий день решила я в избе покружиться. Ну кружусь, всякие слова специальные горланю, все честь по чести. Только изба у нас маленькая, я руки растопырила – ложки-поварешки задеваю. Они со мной так и летают. Потом и кастрюли полетели. А тут Вася, муж мой, с бодуна проснулся: видит - баба его с растопыренными руками по избе кружит, да голосит, а вокруг ей вся посуда. Обмер, осел, в миг протрезвел – ртом воздух хватает, а говорить не может. А тут, как назло, Жучка вбежала, да как в ноги кинется! Тоже видать обалдела. Так мы с ней и рухнули, вместе с поварешками. Вася мой дня три не пил, всё за мной бдел – никак опять на меня падучая нападет. И все такой ласковый. Всё, - подумала я, - хватит, покружилась. А то так и действительно, пить бросит. А про медитацию-то эту, я думаю, Маня, надо просто в лес (не забудь поздороваться), на полянку сходить – лечь на землю-матушку, поблагодарить ее, родимую. И лежать – так тихо-тихо, а глаза чтоб в небо иль закрытые, и чтоб через тебя травинки прорастать стали. Чтобы ты дышала землею русскою, чтоб сама ею стала – каждым листочком, каждой букашкой. И слушай, слушай. Сначала гомон птичий, да шелест ветра, да как кузнечик стрекочет. Чувствуй как Солнце-батюшка тебя согревает. И ему поклон благодарственный. А ты слушай, слушай, глубже, глубже – слушай тишину, которая за шумом прячется. Она, тишина-то, много расскажет. Ты главное, глубже слушай... А ежели заснешь – так хоть выспишься. Ну все, Маня, уже и очки запотели, и рука писать устала. Про мужиков и баб я тебе в следующем письме отпишу. Твоя подруга, баба Клава

источник