• Авторизация
Дневник Нэллочка Лента друзей - Дневник - Полная версия


Добровольный крест! 08-09-2011 08:16 к комментариям - к полной версии - понравилось!

Это цитата сообщения Энзима Оригинальное сообщение

Добровольный крест!

 

Немного из истории нашей культуры. Очень надеюсь, вам будет интересно...
 
 
 
Она переводила «Дон Жуана» Байрона по памяти во внутренней тюрьме Большого дома в Ленинграде...
 
 
Когда аплодисменты стихли, женский голос крикнул: «Автора!» В другом конце
зала раздался смех. Он меня обидел, нетрудно было догадаться, почему засмеялись:
шел «Дон Жуан» Байрона. Публика, однако, поняла смысл возгласа, и другие
закричали: «Автора!» Николай Павлович Акимов вышел на сцену со своими актерами,
еще раз пожал руку Воропаеву, который играл заглавного героя, и подступил к
самому краю подмостков. Ему навстречу встала женщина в длинном черном платье,
похожем на монашеское одеяние, — она сидела в первом ряду и теперь, повинуясь
жесту Акимова, поднялась на сцену и стала рядом с ним; сутулая, безнадежно усталая,
она смущенно глядела куда-то в сторону. Аплодисменты усилились, несколько
зрителей встали, и вслед за ними поднялся весь партер — хлопали стоя. Вдруг,
мгновенно, воцарилась тишина: зал увидел, как женщина в черном, покачнувшись,
стала опускаться — если бы Акимов ее не поддержал, она бы упала. Ее унесли
— это был инфаркт. Догадывалась ли публика, собравшаяся на генеральную
репетицию акимовского спектакля «Дон Жуан», о происхождении пьесы? Был ли
возглас «Автора!» всего лишь непосредственной эмоциональной репликой или
женщина, первой выкрикнувшая это многозначительное слово, знала историю,
которую я собираюсь рассказать?
 
[343x474]Татьяна Григорьевна Гнедич, праправнучатая племянница переводчика «Илиады», училась в начале тридцатых годов в аспирантуре филологического факультета Ленинградского университета; занималась она английской литературой XVII века и была ею настолько увлечена, что ничего не замечала вокруг. А в это время происходили чистки, из университета прогоняли «врагов»; вчера формалистов, сегодня вульгарных социологов, и всегда — дворян, буржуазных интеллигентов, уклонистов и воображаемых троцкистов. Татьяна Гнедич с головой уходила в творчество елизаветинских поэтов, ни о чем ином знать не желая. Ее, однако, вернули к реальности, на каком-то собрании обвинив в том, что она скрывает свое дворянское происхождение. На собрании ее, конечно, не было — узнав о нем, она громко выразила недоумение: могла ли она скрывать свое дворянство?
Ведь ее фамилия Гнедич; с допушкинских времен известно, что Гнедичи — дворяне
старинного рода. Тогда ее исключили из университета за то, что она «кичится дворянским происхождением». Действительность была абсурдна и не скрывала этого. Единственным оружием в руках ее жертв — в сущности, беспомощных — был именно этот абсурд; он мог погубить, но мог, если повезет, спасти. Татьяна Гнедич где-то сумела доказать, что эти два обвинения взаимоисключающие — она не скрывала и не кичилась; ее восстановили. Она преподавала, переводила английских поэтов, писала стихи акмеистического толка, даже стала переводить русских поэтов на английский.
 
Мы жили с нею в одном доме — это был знаменитый в Петербурге, потом Петрограде
и Ленинграде дом «собственных квартир» на Каменноостровском (позднее —
Кировском) проспекте, 73/75. В этом огромном здании, облицованном гранитом
и возвышавшемся у самых Островов, жили видные деятели российской культуры:
историк Н.Ф. Платонов, литературовед В.А. Десницкий, поэт и переводчик М.Л.
Лозинский.
 
Случилось так, что я в этом доме родился — мой отец владел в нем квартирой № 2, но позднее я оказался в нем случайно; нам, только что поженившимся, досталась на
время комната отчима моей молодой жены — в большой коммунальной квартире.
Татьяна Григорьевна Гнедич жила вдвоем с матерью в еще более коммунальной
квартире, по другой лестнице — в комнате, пропахшей нафталином и, кажется,
лавандой, заваленной книгами и старинными фотографиями, уставленной ветхой,
покрытой самоткаными ковриками мебелью. Сюда я приходил заниматься с Татьяной
Григорьевной английским; в обмен я читал с ней французские стихи, которые,
впрочем, она и без моей помощи понимала вполне хорошо.
 
Началась война. Я окончил университет, мы с женой уехали в город Киров, а потом
— в армию, на Карельский фронт. О Гнедич мы знали, что перед самой войной она
вместе с матерью переехала в деревянный особнячок на Каменном Острове. Потом,
уже на фронте, нам стало известно, что в блокаду умерла ее мать, дом сгорел, она
оказалась переводчицей в армии, в Штабе партизанского движения. Иногда от нее
приходили письма — часто стихи, потом она исчезла. Исчезла надолго. Никаких
сведений ниоткуда не поступало. Я пытался наводить справки — Татьяна Гнедич как
сквозь землю провалилась.
 
После войны мы с женой оказались в той же квартире, в доме 73/75. Прежнего
населения не осталось: почти все умерли в блокаду. Лишь изредка встречались чудом
уцелевшие старорежимные дамы в шляпках с вуалью. Однажды — дело было, кажется,
в 1948 году — за мной пришли из квартиры 24; просил зайти Лозинский. Такое
случалось редко — я побежал. Михаил Леонидович усадил меня рядом, на диванчик
и, старательно понижая свой низкий голос, прохрипел: «Мне прислали из Большого
дома рукопись Татьяны Григорьевны Гнедич. Помните ли вы ее?» Из Большого
дома, с Литейного, из государственной безопасности? (Лозинский по старой памяти
говорил то ЧК, то ГПУ.) Что же это? Чего они хотят от вас? «Это, — продолжал
Лозинский, — перевод поэмы Байрона «Дон Жуан». Полный перевод. Понимаете?
Полный. Октавами, прекрасными классическими октавами. Все семнадцать тысяч
строк. Огромный том первоклассных стихов. И знаете, зачем они прислали? На отзыв.
Большому дому понадобился мой отзыв на перевод «Дон Жуана» Байрона».
 
Как это понять? Я был не менее ошеломлен, чем Лозинский, — возможно, даже более;
ведь мы не знали, что Гнедич арестована. За что? В те годы «за что» не спрашивали;
если уж произносили такие слова, то предваряли их иронической оговоркой: «Вопрос
идиота — за что?» И откуда взялся «Дон Жуан»? Перевод Гнедич и в самом деле
был феноменален. Это я понял, когда Лозинский, обычно сдержанный, вполголоса, с
затаенным восторгом прочел несколько октав — комментируя их, он вспоминал два
предшествующих образца: пушкинский «Домик в Коломне» и «Сон Попова» Алексея
Толстого. И повторял: «Но ведь тут — семнадцать тысяч таких строк, это ведь более
двух тысяч таких октав… И какая легкость, какое изящество, свобода и точность
рифм, блеск остроумия, изысканность эротических перифраз, быстрота речи…» Отзыв
он написал, но я его не видел; может быть, его удастся разыскать в архивах КГБ.
 
Прошло восемь лет. Мы уже давно жили в другой коммунальной квартире, недалеко
от прежней — на Кировском, 59. Однажды раздалось три звонка — это было к нам;
за дверью стояла Татьяна Григорьевна Гнедич, еще более старообразная, чем прежде,
в ватнике, с узелком в руке. Она возвращалась из лагеря, где провела восемь лет.
В поезде по пути в Ленинград она читала «Литературную газету», увидела мою
статью «Многоликий классик» — о новом однотомнике Байрона, переведенном
разными, непохожими друг на друга поэтами, — вспомнила прошлое и, узнав наш
новый адрес на прежней квартире, пришла к нам. Жить ей было негде, она осталась
в нашей комнате. Нас было уже четверо, а с домработницей Галей, для которой мы
соорудили полати, пятеро.
 
Когда я повесил ватник в общей прихожей, многочисленные жильцы квартиры
подняли скандал: смрад, исходивший от него, был невыносим; да и то сказать —
«фуфайка», как называла этот предмет Татьяна Григорьевна, впитала в себя тюремные
запахи от Ленинграда до Воркуты. Пришлось ее выбросить; другой не было, купить
было нечего, и мы выходили из дому по очереди. Татьяна Григорьевна все больше
сидела за машинкой: перепечатывала своего «Дон Жуана».
 
Гнедич арестовали перед самым концом войны, в 1945 году. По ее словам, она сама
подала на себя донос. То, что она рассказала, малоправдоподобно, однако могло
быть следствием своеобразного военного психоза: будто бы она, в то время кандидат
партии (в Штабе партизанского движения это было необходимым условием), принесла
в партийный комитет свою кандидатскую карточку и оставила ее, заявив, что не
имеет морального права на партийность после того, что совершила. Ее арестовали.
Следователи добивались ее признания — что она имела в виду? Ее объяснениям
они не верили (я бы тоже не поверил, если бы не знал, что она обладала чертами
юродивой). Будто бы она по просьбе какого-то английского дипломата перевела для
публикации в Лондоне поэму Веры Инбер «Пулковский меридиан» — английскими
октавами. Он, прочитав, сказал: «Вот бы вам поработать у нас — как много вы могли
бы сделать для русско-британских культурных связей!» Его слова произвели на нее
впечатление, идея поездки в Великобританию засела в ее сознании, но она сочла ее
предательством. И отдала кандидатскую карточку. Понятно, следствие не верило
этому дикому признанию, но других обвинений не рождалось. Ее судили — в ту
пору было уже принято «судить» — и приговорили к десяти годам исправительно-
трудовых лагерей по обвинению «в измене советской родине» — девятнадцатая статья,
означавшая неосуществленное намерение.
 
После суда она сидела на Шпалерной, в общей камере, довольно многолюдной, и
ожидала отправки в лагерь. Однажды ее вызвал к себе последний из ее следователей
и спросил: «Почему вы не пользуетесь библиотекой? У нас много книг, вы имеете
право…» Гнедич ответила: «Я занята, мне некогда». — «Некогда? — переспросил
он, не слишком, впрочем, удивляясь (он уже понял, что его подопечная отличается,
мягко говоря, странностями). — Чем же вы так заняты?» — «Перевожу. — И
уточнила: — Поэму Байрона». Следователь оказался грамотным; он знал, что
собой представляет «Дон Жуан». «У вас есть книга?» — спросил он. Гнедич
ответила: «Я перевожу наизусть». Он удивился еще больше: «Как же вы запоминаете
окончательный вариант?» — спросил он, проявив неожиданное понимание сути
дела. «Вы правы, — сказала Гнедич, — это и есть самое трудное. Если бы я могла,
наконец, записать то, что уже сделано… К тому же я подхожу к концу. Больше не
помню».
 
Следователь дал Гнедич листок бумаги и сказал: «Напишите здесь все, что вы
перевели, — завтра погляжу». Она не решилась попросить побольше бумаги и
села писать. Когда он утром вернулся к себе в кабинет, Гнедич еще писала; рядом
с ней сидел разъяренный конвоир. Следователь посмотрел: прочесть ничего
нельзя; буквы меньше булавочной головки, октава занимает от силы квадратный
сантиметр. «Читайте вслух!» — распорядился он. Это была девятая песнь — о
Екатерине Второй. Следователь долго слушал, по временам смеялся, не верил ушам,
да и глазам не верил; листок c шапкой «Показания обвиняемого» был заполнен с обеих
сторон мельчайшими квадратиками строф, которые и в лупу нельзя было прочесть.
Он прервал чтение: «Да вам за это надо дать Сталинскую премию!» — воскликнул он;
других критериев у него не было. Гнедич горестно пошутила в ответ: «Ее вы мне уже
дали». Она редко позволяла себе такие шутки.
 
Чтение длилось довольно долго — Гнедич уместила на листке не менее тысячи строк,
то есть 120 октав. «Могу ли чем-нибудь вам помочь?» — спросил следователь. «Вы
можете — только вы!» — ответила Гнедич. Ей нужны: книга Байрона (она назвала
издание, которое казалось ей наиболее надежным и содержало комментарии), словарь
Вебстера, бумага, карандаш ну и, конечно, одиночная камера.
 
Через несколько дней следователь обошел с ней внутреннюю тюрьму ГБ при Большом
доме, нашел камеру чуть посветлее других; туда принесли стол и то, что она просила.
 
В этой камере Татьяна Григорьевна провела два года. Редко ходила гулять, ничего не
читала — жила стихами Байрона. Рассказывая мне об этих месяцах, она сказала, что
постоянно твердила про себя строки Пушкина, обращенные к ее далекому предку,
Николаю Ивановичу Гнедичу:
 
С Гомером долго ты беседовал один,
Тебя мы долго ожидали.
 
И светел ты сошел с таинственных вершин
И вынес нам свои скрижали…
 
Он «беседовал один» с Гомером, она — с Байроном. Два года спустя Татьяна Гнедич,
подобно Николаю Гнедичу, сошла «с таинственных вершин» и вынесла «свои
скрижали». Только ее «таинственные вершины» были тюремной камерой,
оборудованной зловонной парашей и оконным «намордником», который заслонял
небо, перекрывая дневной свет. Никто ей не мешал — только время от времени, когда
она ходила из угла в угол камеры в поисках рифмы, надзиратель с грохотом открывал
дверь и рявкал: «Тебе писать велено, а ты тут гуляешь!»
 
Два года тянулись ее беседы с Байроном. Когда была поставлена последняя точка в
конце семнадцатой песни, она дала знать следователю, что работа кончена. Он вызвал
ее, взял гору листочков и предупредил, что в лагерь она поедет только после того, как
рукопись будет перепечатана. Тюремная машинистка долго с нею возилась. Наконец
следователь дал Гнедич выправить три экземпляра — один положил в сейф, другой
вручил ей вместе с охранной грамотой, а насчет третьего спросил, кому послать на
отзыв. Тогда-то Гнедич и назвала М.Л. Лозинского.
 
Она уехала этапом в лагерь, где провела — от звонка до звонка — оставшиеся восемь
лет. С рукописью «Дон Жуана» не расставалась; нередко драгоценные страницы
подвергались опасности: «Опять ты шуршишь, спать не даешь? — орали соседки по
нарам. — Убери свои сраные бумажки…» Она сберегла их до возвращения — до того
дня, когда села у нас на Кировском за машинку и стала перепечатывать «Дон Жуана».
За восемь лет накопилось множество изменений. К тому же от прошедшей тюрьму и
лагеря рукописи шел такой же смрад, как и от «фуфайки».
 
В Союзе писателей состоялся творческий вечер Т.Г. Гнедич — она читала отрывки
из «Дон Жуана». Перевод был оценен по заслугам. Гнедич особенно гордилась
щедрыми похвалами нескольких мастеров, мнение которых ставила очень высоко:
Эльги Львовны Линецкой, Владимира Ефимовича Шора, Елизаветы Григорьевны
Полонской. Прошло года полтора, издательство «Художественная литература»
выпустило «Дон Жуана» с предисловием Н.Я. Дьяконовой тиражом сто тысяч
экземпляров. Сто тысяч! Могла ли мечтать об этом арестантка Гнедич, два года
делившая одиночную камеру с тюремными крысами?
 
В то лето мы жили в деревне Сиверская, на реке Оредеж. Там же, поблизости от нас,
мы сняли комнату Татьяне Григорьевне. Проходя мимо станции, я случайно встретил
ее: она сходила с поезда, волоча на спине огромный мешок. Я бросился ей помочь, но
она сказала, что мешок очень легкий — в самом деле, он как бы ничего не весил. В
нем оказались игрушки из целлулоида и картона — для всех соседских детей. Татьяна
 
Григорьевна получила гонорар за «Дон Жуана» — много денег: 17 тысяч рублей да
еще большие «потиражные». Впервые за много лет она купила себе необходимое и
другим подарки. У нее ведь не было ничего: ни авторучки, ни часов, ни даже целых
очков.
 
На подаренном мне экземпляре стоит № 2. Кому же достался первый экземпляр?
Никому. Он был предназначен для следователя, но Гнедич, несмотря на все усилия,
своего благодетеля не нашла. Вероятно, он был слишком интеллигентным и
либеральным человеком; судя по всему, органы пустили его в расход. <…>
 
Режиссер и художник Акимов на отдыхе прочитал «Дон Жуана», пришел в восторг,
пригласил к себе Гнедич и предложил ей свое соавторство; вдвоем они превратили
поэму в театральное представление. Их дружба породила еще одно незаурядное
произведение искусства: портрет Т.Г. Гнедич, написанный Н.П. Акимовым, — из
лучших в портретной серии современников, созданной им. Спектакль, поставленный
и оформленный Акимовым в руководимом им ленинградском Театре комедии, имел
большой успех, он держался на сцене несколько лет. Первое представление, о котором
шла речь в самом начале, окончилось триумфом Татьяны Гнедич. К тому времени
тираж двух изданий «Дон Жуана» достиг ста пятидесяти тысяч, уже появилось новое
издание книги К.И. Чуковского «Высокое искусство», в котором перевод «Дон Жуана»
оценивался как одно из лучших достижений современного поэтического перевода, уже
вышла в свет и моя книга «Поэзия и перевод», где бегло излагалась история перевода,
причисленного мною к шедеврам переводческого искусства. И все же именно тот
момент, когда поднявшиеся с мест семьсот зрителей в Театре комедии единодушно
благодарили вызванного на сцену автора, — именно этот момент стал апофеозом
жизни Татьяны Григорьевны Гнедич.
 
После возвращения на волю она прожила тридцать лет. Казалось бы, все наладилось.
Даже семья появилась: Татьяна Григорьевна привезла из лагеря старушку, которая,
поселившись вместе с ней, играла роль матери. И еще она привезла мастера на все
руки «Егория» — он был как бы мужем. Несколько лет спустя она усыновила Толю —
мальчика, сохранившего верность своей приемной матери. Благодаря ее заботам он,
окончив университет, стал филологом-итальянистом.
 
«Казалось бы, все наладилось», — оговорился я. На самом деле «лагерная мама»,
Анастасия Дмитриевна, оказалась ворчуньей, постоянно впадавшей в черную
мрачность; «лагерный муж», водопроводчик Георгий Павлович («Егорий») —
тяжелым алкоголиком и необузданным сквернословом. Внешне Татьяна Григорьевна
цивилизовала его — например, научила заменять излюбленное короткое слово
именем древнегреческого бога, и теперь он говорил, обращаясь к приходившим в дом
ученикам своей супруги и показывая на нее: «Выпьем, ребята? А что она не велит,
так Феб с ней!» В литературе «мама» и «муж» ничего не понимали, да и не хотели
 
и не могли понимать. Зато Егорий под руководством супруги украшал новогоднюю
елку хитроумными игрушечными механизмами собственной конструкции. Случалось,
что он поколачивал жену. Когда я спросил, не боится ли она худшего, Татьяна
Григорьевна рассудительно ответила: «Кто же убивает курицу, несущую золотые
яйца?»
 
Жила Татьяна Григорьевна последние десятилетия, как ей всегда мечталось: в
Павловске, на краю парка, поблизости от любимого ею Царского Села — она
посвятила ему немало стихотворений, оставшихся неопубликованными, как большая
часть ее стихов:
 
Как хорошо, что парк хотя бы цел,
Что жив прекрасный контур Эрмитажа,
Что сон его колонн все так же бел,
И красота капризных линий та же…
Как хорошо, что мы сидим вдвоем
Под сенью лип, для каждого священной,
Что мы молчим и воду Леты пьем
Из чистой чаши мысли вдохновенной…
 
20 августа 1955 г.
Г. Пушкин<…>
 
 
 
Об авторе
4387736_Etkind_1_ (140x168, 12Kb)Ефим Григорьевич Эткинд (26 февраля 1918 г., Петроград — 22
ноября 1999 г., Потсдам) — советский и российский филолог,
историк литературы, переводчик европейской поэзии, теоретик
перевода. В 1960—1970 годах — диссидент.
 
Мать — певица, отец — коммерсант, несколько раз подвергался
репрессиям, погиб в годы Большого террора. Ефим Григорьевич
окончил Ленинградский государственный университет (1941). В 1942-м ушел в
армию добровольцем, был военным переводчиком.
 
После войны защитил диссертацию по творчеству Золя, преподавал в 1-м
Ленинградском педагогическом институте иностранных языков. В 1949-м был «за
методологические ошибки» уволен в ходе развязанной властями кампании по борьбе с
космополитизмом, уехал в Тулу, где преподавал в педагогическом институте.
 
С 1952-го — снова в Ленинграде. Доктор филологических наук (1965), профессор
(1967) Ленинградского педагогического института им. Герцена.
 
В 1964-м выступил свидетелем защиты Иосифа Бродского на суде, суд вынес в его
адрес частное определение, после чего Эткинд получил взыскание Ленинградского
отделения Союза писателей СССР (член СП с 1956-го). Позднее открыто поддерживал
А.И. Солженицына, помогал ему в работе, встречался и переписывался с А.Д.
Сахаровым. Несколько статей и переводов Эткинда распространялись в самиздате.
В 1972—1973-м участвовал в подготовке самиздатского собрания сочинений И.
Бродского. В 1974 году был исключен из Союза писателей, лишен академических
званий, был вынужден эмигрировать во Францию.
 
Поселился в Париже, был профессором Х Парижского университета (Нантерр, 1974—
1986). В годы перестройки Е.Г. Эткинду были возвращены академические звания, он
постоянно приезжал в Россию, печатался в российской прессе.
 
Статью «Добровольный крест» Ефим Григорьевич передал в московско-петербургский
журнал «Русская виза», где она и была опубликована в 1994 году. К сожалению,
большая часть тиража этого последнего номера «Русской визы» была уничтожена
наводнением в Питере.
 
http://www.novayagazeta.ru/data/2011/093/21.html
 
№ 93 от 24 августа 2011 года
 
 

[525x32]

вверх^ к полной версии понравилось! в evernote
Комментарии (1):


Комментарии (1): вверх^

Вы сейчас не можете прокомментировать это сообщение.

Дневник Добровольный крест! | Нэллочка - Дневник Нэллочка | Лента друзей Нэллочка / Полная версия Добавить в друзья Страницы: раньше»