Это цитата сообщения igorinna Оригинальное сообщение
«И всё, что ты любишь…»
Ирина Снегова
«Сказано, что поэзия – это то, что остаётся, когда забыты слова; ещё, что поэзия это вершина искусств, и даже что она пресволочнейшая штуковина… Как-то женщина, приходившая помогать мне по дому и гулять с моей дочкой, сказала к разговору:
«Вот мы три сестры, и все – разные, а младшая у нас изо всех красавица, изо всех странная была. Очень лес любила. Как взойдём, оглянется: «Ой, господи, красота-то какая! Сейчас «караул» кричать стану». Так в лесу и померла, школьники нашли. И поминали её теми же, её же грибами».Думаю, скорее всего поэзия и есть та странность, которая призвана за всех выразить это переполняющее нас «Караул!». А чем помянут, в конце концов, не главное. Главное, что и лес, и мир, и «Ой, господи, красота-то какая!» ».
Ирина Снегова
(Из авторского предисловия к сборнику «И всё, что ты любишь…»)
Незадолго до смерти, уже зная о своей болезни, Снегова жила в Малеевке, бродила по аллейкам и читала вполголоса — сама себе — Тютчева. Что-то должно было измениться в ее поэзии, но времени для этого в жизни не осталось. Что рвалось в ее несбывшуюся, ненаписанную поэзию?.. Сейчас, перечитывая множество ее переводов с «языков народов СССР», я невольно получил точный ответ на этот вопрос. Прочтите стихи башкирского поэта Мустая Карима в переводе Снеговой — и вы с трудом поверите, что это не Георгий Иванов. Тот, кстати, перед смертью тоже часто бормотал Тютчева. «Все года, события стали ближе / Воедино слив друзей, врагов; / Между Петербургом и Парижем — расстоянье несколько шагов…», — писал эмигрант первой волны, поэт Александр Перфильев. «Парижская нота»… «переводы с башкирского»… Кто бы поверил, что между ними тоже всего полшага?
**
[343x39]
Так, вдруг почему-то самые далекие от начальства бескорыстные читатели вдруг осознавали, что возрастает в советской поэзии имя Ирины Снеговой, гонялись за ее книгой стихов “Август” – в белом супере с красными спелыми буквами, а потом читали ее новую книгу “Крутизна”, на этот раз в супере с серыми тенями и штрихами винтовой лестницы, но тоже изданную в авторитетном “Совписе” уже в 1967 году... Там были великолепные стихи, которые заслуживали хрестоматии: “Литературу делают волы, столпы искусства все как есть поденщики...”
Ирина Снегова взяла за душу тем, что ее поэзия отличалась от общепринятой – с обязательным “идейным” стихотворением в начале книги, с оглядкой на литначальство... Читали “Крутизну”, а критики цитировали Ирину Снегову, чтобы вскоре забыть ее навсегда и перекинуться на цитаты из поэтического сборничка очередного советского таланта...
Ирина Снегова умерла в середине семидесятых... Ее хоронили – возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что на Ваганьковском, по желанию семьи “нетрадиционно” – без панихидных речей в Малом зале Центрального Дома литераторов, без шума и тарарама пьяных писательских поминок.
Мне запомнилось, что гроб, в котором упокоилось тело поэтессы, был обтянут белым шелком. Обычно писателей хоронили в гробах, обтянутых черно-красным. По-моему, это была весна, под ногами хлюпала кладбищенская глина, замешенная в кашу с прошлогодними листьями, а за гробом, который везли на ржавой каталке дюжие похмельные Хароны, шел муж поэтессы и, кажется, ее дочь (я не уверен в этом), а также великий переводчик и жизнелюб Лев Гинзбург, небольшого росточка, но очень упитанный и обаятельный, вместе с дочерью Ирен и ее мужем Сашей, и я – как почти официальный представитель московских поэтов. Перед тем как гроб скрылся в мокрой вселенской глине, все помолчали. Ирина Анатольевна умерла быстро, у нее оказался рак легких, о чем даже не подозревали блатные врачи бездарной, но престижной когда-то поликлиники Литфонда.
Вот и все.
Так проходит земная слава, как говорили древние на своей меднозвучной латыни.
Вы читали книгу стихов “Август”? Вы читали книгу стихов “Крутизна”? Нет, вы даже не знаете, что такие книги когда-то писались, ждали своего места в издательских планах, пробивались сквозь косность и немоту русско-советского коллективизма... В мире все пропадает бесследно. Просто что-то раньше, а что-то чуть позже, но все равно, увы, пропадает.
А поэты пишут стихи, потому что знают, но не могут поверить в это...
Что было, то было…
А было?
Наверняка.
Солнцем глаза слепило,
Ветром наотмашь било,
Сыпало вслед снега…
А я всё равно любила,
Очень тебя любила.
Что было, то было…
Забыла.
Окончательно. На века.
1957
Помню, вижу: поезд, мчимся к морю!
Лбом в стекло – смотрю на белый свет.
Как он пуст!.. Но вон, на косогоре,
Девочка стоит и машет вслед.
Мимо, мимо! Дым ползком вдоль пашен,
Листья, травы, платья красный цвет…
Дальше, дальше!.. А она всё машет,
Всё стоит. И я машу в ответ…
Сто раз нас потом
сквозь жизнь
составы
Мчали, холст пространства распоров, -
Как-же ты, ей-богу, не устала
Нам махать вот так со всех бугров?
Девочка… В блаженстве и в печали,
От судьбы спеша или к судьбе,
Мы тебя уже не замечали,
Как же мы забыли о тебе?
Что ему…
Летит всё дальше поезд.
Я его помедлить не прошу.
Я, как ты, стою в траве по пояс,
Я рукой вслед поезду машу.
1957
Август
Август празднует
В силу вошедшее лето,
Зеленее зелёного
В чаще огни,
Не скудеет избыток
Горячего света –
Запастись бы им впрок,
На ненастные дни!
Набирает рябина
Багряную горечь,
Оглушает
Кузнечиков струнная речь…
Август –
Это когда ты не просишь,
Не споришь,
Каждый солнечный луч
Начинаешь беречь.
Просто руки
Навстречу теплу поднимаешь
И с тревогой встаёшь
Не в десятом, а в семь…
Август –
Это когда ты уже понимаешь,
Что померкший денёк
Отгорел насовсем,
И становится
С каждой минутой яснее,
Что всё ближе и ближе
Седые дожди
И что осень уже неизбежна,
А с нею…
Август, время моё,
Не спеши, подожди!
1959
Жив-здоров. Не глядишь на другую.
Вот и всё. Остальное стерплю…
Не грустишь? Но и я не тоскую.
Разлюбил? Но и я не люблю.
Просто мне, чтоб по белому свету
Подыматься дорогой крутой,
Нужно верить, что дышишь ты где-то,
Жив-здоров… И не любишь другой.
1959
Всё приходит слишком поздно:
Мудрость – к дряхлым, слава – к мёртвым,
Белой ночи дым беззвёздный
В небе, низко распростёртом –
К нам с тобой, идущим розно.
Всё приходит слишком поздно:
Исполнение – к желанью,
Облегчение – к недугу.
Опозданья, опозданья
Громоздятся друг на друга…
Сизый свет течёт на лица,
Купола, ограды, шпили…
Снится, может? Нет, не снится.
Вот он, город – небылица,
Мы одни из прочной были, -
Взгляды тУсклы, лица пОстны.
Всё приходит слишком поздно:
К невиновным – оправданье,
Осуждение – к убийце,
Опозданья, опозданья,
Век за них не расплатиться.
А мечтали! Жадно, слёзно,
Здесь, вдвоём – сквозь все запреты…
Всё приходит слишком поздно,
Как пришло и это лето.
Грустно невских вод теченье,
Время дышит грузно, грозно.
Слишком позднее прощенье…
Всё приходит слишком поздно.
1961
Не надо приходить не пепелища,
Не нужно ездить в прошлое, как я,
Искать в пустой золе, как кошки ищут,
Напрасный след сгоревшего жилья.
Не надобно искать свиданий с теми,
Кого любили мы давным-давно,
Живое ощущение потери
Из этих встреч нам вынести дано.
Их час прошёл. Они уже подобны
Волшебнику, утратившему власть,
Их проклинать смешно и неудобно,
Бессмысленно им вслед поклоны класть…
Не нужно приходить на пепелища
И так стоять, как я теперь стою.
Над пустырём холодный ветер свищет
И пыль метёт на голову мою.
1962
Сонет
Я еду не к тебе. Так много время смыло!
Я еду не к тебе. Ты мной в расчёт не взят.
Я еду в тишину. Протяжно и уныло
Стучат колёса, двигаясь назад.
Я еду во вчера. Обратно. Наугад.
Туда, где ничего ничто не изменило.
Где мы уже не властны всё подряд
Ломать своей сегодняшнею силой.
Я еду не к тебя. Когда всё это было?..
Ты можешь тихо стать, как праведники спят.
Я еду в осень. Ту, что окропила
Меня огнями с головы до пят.
Я еду к той земле, что так меня томила,
Где всё, кроме тебя, из-за тебя мне мило.
1962
О, господи! Все женщины мечтают,
Чтоб их любили так, как ты меня.
Об этом в книгах девочки читают,
Старухи плачут, греясь у огня.
И мать семьи, живущая как надо,
В надёжном доме, где спокойный свет,
Вздохнёт, следя, как меркнут туч армады :
И всё как надо, а чего-то нет.
Есть равновесье, складность, но всечастно
Никто минут, кромсая дни, не ждёт.
Никто тебя за счастье, за несчастье,
Как бред, как наважденье, не клянёт.
Не довелось… Вздохнёт, а тучи тают,
Горит закат на самой кромке дня…
О господи! Все женщины мечтают,
Чтоб их любили так, как ты меня, -
Неотвратимо, с яростью, с бедою,
С желаньем мстить, как первому врагу.
… Должно быть, я такой любви не стою,
Коль броситься ей в ноги не могу.
1962
Но день есть день –
нет чётности в любви!
Вот хоть поэты –
как подчас пытались
Припомнить утром ту, с кем спать легли…
А женщины до гроба похвалялись
Их страстью.
Но лишь те сквозь звёздный чад
Шли с Беатриче по веков ступеням,
Кто обрекал поэтов по ночам
От горя плакать.
Не от наслажденья.
1963
Всё обойдётся в лучшем виде.
Не спорь. Дыши. Прими урок.
Выходит срок любой обиде,
И жизнь – длинней, чем этот срок.
Пообомнётся, постынет
И вдоль пойдёт – не поперёк…
А там беде или гордыне,
Чему-нибудь да выйдет срок.
И отодвинется. Отыдет.
Отбередит. И, тратясь впрок,
Не снизойдёт к былой обиде
Душа… Но дай, но дай ей срок!
1968
Цифр и схем торжество –
Жизнь смурна и превратна…
Никогда, никого
Не зовите обратно
Обратимость – враньё,
Суть движения злорадна,
Ни его, ни её
Не отдаст вам обратно.
Вечный счёт: кто – кого!
Боль – нечётно, некратна,
Ни её, ни его
Не отпустит обратно.
Время рвётся, слепя, -
Битва, подвиг твой ратный…
Ни других, ни себя
Не зовите обратно!
1969
Ирина Снегова. Её стихи удивительно современны – такое впечатление, что они были написаны сегодня, а не пол века назад. В интерненте её поэзии практически нет – отдельные стихотворения, записанные по памяти пользователями различных сайтов. Нет и биографической справки, не снабжены ею и немногочисленные сборники (всего два или три), издаваемые в различное время. Ирина Снегова родилась в 1922-м, была довольно популярна и известна в 60-е годы прошлого века, жила переводами с языков народов СССР. Умерла в 1975-м – ей было 53 года.
Старые строчки
Грешна: я не люблю счастливых,
Не чту их козырную масть.
Я знаю – в них, как в спелых сливах,
Легко и резко горкнет сласть.
А счастья – нет. Есть путь неспешный,
Есть ощущенье торжества,
Когда чужой тоске кромешной
Найдёшь утешные слова.
… Так в двадцать лет мне пела спесь
В жестоком юном скептицизме…
Теперь я знаю: счастье есть,
И только не хватает жизни.
1944, 1970
«И всё, что ты любишь…» , избранные стихотворения, Москва «Художественная литература» 1973 год
Картины художника Aram Nersisyan