История о том, как поэт, отказавшись от сомнительных холостяцких развлечений, вкушая ботвинью и beafsteaks, разгонял скуку невинными шутками, приличествующими женатому человеку.
холостой Пушкин! Стали потчевать меня шампанским и пуншем и спрашивать, не поеду ли я к Софье Остафьевне? Всё это меня смутило, так что я к Дюме являться уж более не намерен и обедаю сегодня дома, заказав Степану ботвинью и beafsteaks".
Письмо А. С. Пушкина Н. Н. Пушкиной 17 апреля 1834 г. Из Петербурга в Москву
15 апреля 1834 г. Наталья Николаевна уехала к матери с детьми. Оставшись «соломенным вдовцом», Пушкин решил посетить хорошо знакомый ему ресторан Дюме, где нашел жизнерадостное общество, пытавшееся вовлечь поэта в холостяцкие забавы, которые обычно заканчивались посещением Софьи Остафьевны — знаменитой содержательницы веселого дома в Петербурге.
Остепенившийся поэт отказался от сомнительных предложений, отправился домой и заказал на обед то, что любил – «ботвинью и beafsteaks». Не желая обедать в одиночестве, он пригласил разделить с ним трапезу друга и младшего брата, а через несколько дней написал жене о том, что из этого вышло: «Третьего дня сыграл я славную шутку со Львом Сергеевичем. Соболевский, будто ненарочно, зовет его ко мне обедать. Лев Сергеевич является. Я перед ним извинился, как перед гастрономом, что, не ожидая его, заказал себе ботвинью да beafsteaks. Лев Сергеевич тому и рад. Садимся за стол; подают славную ботвинью; Лев Сергеевич хлебает две тарелки, убирает осетрину...». Когда же большой любитель вкусной еды и шампанского Лев Сергеевич потребовал вина, «…ему отвечают, нет вина. – Как, нет? –Александр Сергеевич не приказал на стол подавать. И я объявляю, что с отъезда Натальи Николаевны я на диете – и пью воду. Надобно было видеть отчаяние и сардонический смех Льва Сергеича, который уже ко мне, вероятно, обедать не явится. Во все время Соболевский подливал себе воду то в стакан, то в рюмку, то в длинный бокал – и потчевал Льва Сергеича, который чинился и отказывался. Вот тебе пример моих невинных упражнений».
Принято считать, что имя Льва Пушкина сохранилось в памяти потомков только благодаря старшему брату Александру, хотя он прожил весьма достойную жизнь. Дошедшие до нас отзывы людей, знавших Льва Сергеевича, характеризуют его как веселого, доброго и даровитого человека. Сам Александр Сергеевич, любивший брата, не раз говорил об уме, талантах и прекрасной душе Льва Пушкина.
По словам декабриста Н. И. Лорера, Лев Сергеевич — приятнейший собеседник «с отличным сердцем и высокого благородства. В душе — поэт, а в жизни — циник страшный. Много написал он хороших стихотворений, но из скромности ничего не печатал, не дерзая стоять на лестнице поэтов ниже своего брата». Впрочем, и он не был лишен некоторых особенностей характера и привычек, которые не смог обойти своим вниманием остроумный друг Пушкина, сочинитель едких эпиграмм С. А. Соболевский, написав: «Лев Сергеич на Soiree // Был любезен, как тюлень: // Выпил чарку Сен-Перэ // И бутылку Сен-Жюльен». (1837). «Наш приятель Пушкин Лев // Не лишен рассудка. // Но с шампанским жирный плов // И с груздями утка // Нам докажут лучше слов, // Что он более здоров // Силою желудка». (До 1842)
Князь П. А. Вяземский, знавший Льва еще ребенком и питавший к нему дружеские чувства, вспоминал: «Пушкин иногда сердился на брата за его стихотворческие нескромности, мотовство, некоторую невоздержанность и распущенность в поведении; но он нежно любил его родственною любовию брата, с примесью родительской строгости <…> Лев, или, как слыл он до смерти, Лёвушка, питал к Александру некоторое восторженное поклонение. В любовь его входила, может быть, и частичка гордости <…> После смерти брата Лев, сильно огорченный, хотел ехать во Францию и вызвать на роковой поединок барона Геккерена, урожденного Дантес; но приятели отговорили его от этого намерения».
Ботвинья считалась блюдом, спасавшим от жары и переживаний. Об этом почти через 90 лет после письма Пушкина жене написал другой русский великий писатель И. А. Бунин в рассказе «Солнечный удар» (1925), в котором изнуренный жарой, но испытывающий «безмерное счастье» от «внезапной, неожиданной любви» поручик пытался найти облегчение в ледяной ботвинье: «Погоны и пуговицы его кителя так нажгло, что к ним нельзя было прикоснуться. Околыш картуза был внутри мокрый от пота, лицо пылало... Возвратясь в гостиницу, он с наслаждением вошел в большую и пустую прохладную столовую в нижнем этаже, с наслаждением снял картуз и сел за столик возле открытого окна, в которое несло жаром, но все-таки веяло воздухом, заказал ботвинью со льдом... Все было хорошо, во всем было безмерное счастье, великая радость; даже в этом зное и во всех базарных запахах, во всем этом незнакомом городишке и в этой старой уездной гостинице была она, эта радость, а вместе с тем сердце просто разрывалось на части».
Блюдо, которым Александр Сергеевич угостил брата, а поручик пытался спастись от жары, получило свое название от слова «ботва». Так принято называть листья и стебли корнеплодных растений (свеклы, репы, редьки, моркови, картофеля и т.п.). Согласно непререкаемому авторитету В. Даля, ботвинье или ботвинья это «холодная похлебка на квасу из отварной ботвы, луку, огурцов, рыбы». О русской ботвинье французский поэт Т. Готъе, в книге «Путешествие в Россию» (1867) писал так: «Каждый народ, даже когда его захватывает единообразие цивилизованного мира, сохраняет свой особый вкус, и несколько блюд, пахнущих его родной почвой, преобладают в его рационе, несмотря на то, что иностранцы с трудом понимают, что у них приятный вкус. Так, холодный суп, где в ароматизированном бульоне с уксусом и сахаром плавают одновременно кусочки рыбы и льда, удивит самое экзотическое нёбо, как и, например, «lа pacho» (суп с оливами (исп.).) андалузцев. Впрочем, этот суп подаётся только летом, говорят, что он освежает, и русские его очень любят».