Когда я был влюблён (а я влюблён
Всегда — в поэму, женщину иль запах),
Мне захотелось воплотить свой сон
Причудливей, чем Рим при грешных папах.

Я нанял комнату с одним окном,
Приют швеи, иссохшей над машинкой,
Где, верно, жил облезлый старый гном,
Питавшийся оброненной сардинкой.

Я стол к стене придвинул; на комод
Рядком поставил альманахи "Знанье",
Открытки — так, чтоб даже готтентот
В священное б пришёл негодованье.

Она вошла спокойно и светло,
Потом остановилась изумлённо,
От ломовых в окне тряслось стекло,
Будильник тикал злобно-однотонно.

И я сказал: "Царица, вы одни
Сумели воплотить всю роскошь мира,
Как розовые птицы — ваши дни,
Влюблённость ваша — музыка клавира.

Ах! Бог любви, загадочный поэт,
Вас наградил совсем особой меткой,
И нет таких, как вы…". Она в ответ
Задумчиво кивала мне эгреткой.

Я продолжал (и резко за стеной
Звучал мотив надтреснутой шарманки):
"Мне хочется увидеть вас иной,
С лицом забытой Богом гувернантки;

И чтоб вы мне шептали: „Я твоя“,
Или ещё: „Приди в мои объятья“.
О, сладкий холод грубого белья,
И слёзы, и поношенное платье.

А уходя, возьмите денег: мать
У вас больна, иль вам нужны наряды…
…Мне скучно всё, мне хочется играть
И вами, и собою, без пощады…"

Она, прищурясь, поднялась в ответ,
В глазах светились злоба и страданье:
"Да, это очень тонко, вы поэт,
Но я к вам на минуту… до свиданья!"

Прелестницы, теперь я научён,
Попробуйте прийти, и вы найдёте
Духи, цветы, старинный медальон,
Обри Бердслея в строгом переплёте.

Николай Гумилёв