Ироническая постапокалиптика по миру Толкина (джен). 

"Камень"

Автор: Нарувир

Рейтинг: 12+ 

Свидетельство о публикации №218021100017 Размещение: исключительно на сайтах автора+ в этом дневнике. На других интернет-блогах и сайтах размещение возможно только с разрешения автора. Просьба уважать чужой труд. 

 

Уж вы горы, горы,

Почему же, право,

Вы спородили в себе

Бел горюч камень?

Из-под гор вода течёт,

Течёт речка быстрая.

Как за этой за рекой

Млад сизой сидел орёл.

(старообрядческая песня)

 

 

Правительница была уродлива.

Её большие, светло-зелёные глаза, снабжённые ресницами, смотрели с симметричного, чуть удлинённого лица. Спина её не сгибалась ни вправо, ни влево, а когда она шла, под её запахнутым плащом угадывались очертания ровных ног. Уши её, с приросшей мочкой, располагались совсем не низко, отнюдь не на самой шее, и чуть заострённые их кончики находились выше линии бровей. Её кожа была белой, словно оголённые кости. В довершение всего, на ее голове от лба до самого затылка росли волосы.

Но, несмотря на все недостатки внешности, она пользовалась громадным авторитетом даже не у одного, а у нескольких миллионов своих подданных. Её любили.

Давным-давно принявшую правление, её поначалу встретили настороженно – некоторое, весьма непродолжительное время она была очередным портретом династии, несчастной уродиной, выигравшей у жизни сомнительный приз. Поменялось всё, стоило своевольной, хронически больной полусумасшедшей планете взбрыкнуть в очередной раз – и прямо в юбилейный год правления женщины, которая, к тому же, едва-едва стала матерью.

Она была везде. Где угодно в пределах материка можно было заметить её дирижабль – она металась, словно буря, стремясь успеть, распорядиться, увидеть, помочь. Новости не успевали за ней. Только благодаря её личному энтузиазму самый большой материк пострадал от планетарных катастроф менее, чем остальные.

Тогда все увидели её злость и отсутствие принципов. Прежний покойный правитель был мягок со своими гражданами, и это дало плохие плоды. Эта же не раз и не два давала понять, что ни перед чем не остановится, что касалось бы развития медицины, металлургии и, конечно, подземных дорог. А с последними ситуация была неясной.

Со времён войн – войны были воистину самым глупым, нелепым занятием населения в прежние времена, и бессмысленнее занятия сложно было представить, хотя сохранились свидетельства, что древние граждане, наслаждаясь, выпевали в прекрасных песнях подробности убийств друг друга, – подземные дороги были заброшены. У правительницы появился и второй ребёнок, но, измотанная, усталая и почерневшая от бессонницы (что придавало её некрасивому, неудачному облику какую-то неизъяснимую прелесть), она снова и снова лично выезжала на удалённые стройки, где, благодаря то и дело отказывающему оборудованию, разлетались головы, повисали на одной только коже руки и ноги, вытекали глаза, убегали через все отверстия внутренности, – ради самой обычной, смертной жизни, ценность которой все понимали.

Она никогда не порицала за неосторожность и недосмотр. Она подходила и бралась за руку провинившегося своей жуткой рукой с тонким запястьем и длинными пальцами, она начинала медленно говорить. И голос её был страшнее звука камнепада в шахте – того самого камнепада, что ещё многие помнили, того самого, что не случись он в тот год – и отец правительницы прожил бы ещё лет не одну тысячу.

А пока правила она. Её сын и дочь пришли уже в возраст и были уверены, подобно всем остальным гражданам, что ни одному, ни другой никогда не заступить на место матери. Все понимали, что это большая удача.

Соплеменники правительницы перестали таиться несколько столетий тому назад и сразу пресекли любой ропот касаемо своего выбора. Ведь даже в древние и до-древние времена принадлежность к её племени могла сыграть в качестве претензии на благородное происхождение и правление как следствие. А эта, к тому же, была самой талантливой, самой любимой, да и стремилась всегда быть с «моими младшими», как она называла большинство граждан. Ни одно более или менее значительное событие не укрывалось от неё. И, конечно, не укрылась бы хоть какая-нибудь тайна, большая или маленькая, прячущаяся на давно заброшенных, загадочных, лишь начинающих нехотя приоткрывать свои тайны подземных путях.

Тайна и позвала. Настойчиво позвала, настырно, даже нагло.

Правительница не понимала – почему, откуда это странное беспокойство, передавшееся даже обычно равнодушному сыну и вечно полусонной дочери. Долгие часы сидя в кабине под колышущимся вверху полосатым брюхом дирижабля, придававшим ему свойство с ископаемой осой, она раздумывала, почему сорвалась с места и отменила – слыхано ли? – своё ежегодное участие в празднике Летнего Солнцестояния.

– Смысла нет, – сказала она отпрыскам, – славить тех, кто давно забыли о нас. Вот ты, – обратилась она к сыну, – или ты, – к дочери, – стали бы чтить меня и помнить обо мне, если бы я, ваша мать... нет, не могу и представить такое!

– Ты нас не станешь водить за руки всю жизнь, – с извиняющейся улыбкой сказал сын.

– Даже забудь думать! – закричала правительница. – Нас бросили! Нас тут бросили одних! Понятно? И если я услышу, что в моем доме упоминают их или оказывают почтение им, я предам публичному позору всех, кого в таком замечу!..

И предварял эту необычную для дома высокопоставленных особ сцену всего лишь навсего визит секретаря правительницы с ежеутренним отчётом, в котором первым пунктом шли, само собой, новости с реставрируемых участков подземных дорог. Эмоциональный отказ правительницы от участия в празднествах и её выбор лично выехать на место запустила самая обыденная сказанная секретарём фраза:

– Нашли могилу.

 

 

Наверное, буря собиралась с новыми силами. Была бы эта буря существом — её упорству завидовали бы многие.

Не успели отхлынуть от горизонта серо-зелёные облака, как тут же циклон снова кликнул свору отступивших ураганных ветров, и они накинулись на материк, и снова трепали его в своё удовольствие.

Правительница сидела то у одного обзорного окна гондолы, то у другого, то у третьего и богохульствовала. Ей не нравились ветра, не нравился циклон, и дожди она не любила.

– Какое же это лето! Лето должно быть сухим и снежным. А это... срам один. Я помню времена, когда мы с человеческими детьми посреди июня строили снежный лабиринт, а мой брат придумал играть там в военную игру, «оборону крепости», – ох и всыпал ему наш отец!

Она заливалась хохотом, но дочь прервала её, сообщив, что скоро спускаться.

Дочь весь полёт просидела возле штурмана. Тот обладал серовато-коричневой кожей и «интересной асимметрией» лица, к тому же был умницей, каких мало, и правительнице было неясно, что он смог найти в её девочке, кроме высокого положения.

– Спасибо за ваш труд, – она кивнула пилотам, небрежно прикоснувшись к груди кончиками пальцев. – Отдыхайте теперь, наш обратный путь ещё нескоро.

Она покинула гондолу, не пользуясь трапом, не глядя на то, как неуклюже пытаются сделать то же самое её дети. Высокопоставленную семью уже ждал кортеж из восьми автомобилей.

Три бензо и пять водяных: они думали, что я буду здесь со всем штатом помощников?

Она посмотрела прямо в глаза губернатора – серый левый и жёлтый правый. Это был единственный на материке эльда-губернатор.

– Мир вам, хранитель прекрасной земли, – вежливо поздоровалась правительница.

– Мир вам, – коротко ответил губернатор. Он выглядел отстранённым – действительно, что может случиться, когда на хранимой тобой земле вдруг обнаруживается привет из прошлого, возможно, грозящий нарушениями стабильного порядка, а то и вовсе... чем-нибудь?

– Зачем столько транспорта? – спросила правительница. – Я не перемещаюсь частями.

Он не улыбнулся.

– В пути мы собираемся заехать за бригадой санитарного контроля. Их будет человек пять или шесть, – он сделал упор на слово «человек», и правительница отметила, что губернатор, должно быть, предпочитает окружать себя исключительно людьми.

– Это правильно. То, что вы не расходуете топливо напрасно, и то, что вы готовы к биологической опасности. Столько лет...

– Тысячелетий, – поправил её губернатор, и стоящие по бокам от правительницы её дети ойкнули. – Да, тысячелетий. Надпись, обозначающая захоронение, уже нечитаема... пока мы не смогли её прочитать, но видно, что там Кирт – какой-то старый его вариант. Угловатый.

– Кирт? – идя об руку с губернатором к кортежу, правительница быстро просчитывала в голове алгоритмы действий. Захоронение вскроют при ней, самой высокопоставленной персоне материка – и никак иначе. Может быть, там взрывное устройство или смертоносные штаммы. Может быть всё. – Эта система не используется со времён войн. Если не дольше.

– Вот то-то и оно, – дождавшись, пока устроится в его автомобиле правительница, и по двум другим, соответственно древнему протоколу безопасности, рассядутся её дети, губернатор осторожно, словно водитель из дома милосердия на экскурсии со старушками, вырулил на бетонную дорогу.

– Откуда Кирт на нашем материке? – по рации поинтересовалась дочь из своего автомобиля. Сын тут же ответил ей.

– А ты думала, смертные им не пользовались?

– Я не поняла – что это за словом ты назвал часть граждан? – ледяным тоном поинтересовалась правительница, и сын извинился за «смертных», при этом на периферии слышимости можно было разобрать, как ведущая его автомобиль девушка тихо смеётся.

– Они забывают, что тоже умрут, – пояснила правительница губернатору, не отрывая взгляда от плывущих мимо заводских корпусов: с её последнего, очень давнего визита здесь в регионе столько изменилось, и ей было даже удивительно, что она многого не помнит.

– Когда долго живешь, это случается забывать, – подтвердил губернатор, не меняя деревянного выражения лица. Казалось, он спит на ходу и просыпаться ему очень не хотелось.

– Сколько вам лет? – спросила правительница, стягивая перчатки, потому что становилось теплее.

– Триста семь, – он вдруг заложил неизящный крутой поворот, и взгляду его спутницы открылась группа зданий, которая не могла быть ничем иным кроме исследовательского центра эпидемиологического контроля: эти центры были самыми красивыми, самыми оснащёнными зданиями во всём мире, потому что на эпидемиологию, в своё время не оправдавшую надежд, теперь возлагалось процентов восемьдесят всех чаяний населения и затраты были более чем велики.

– Десятков? – уточнила она.

– Сотен.

Возле одного из входов уже толпилась группа – кто бы мог подумать – людей, одетых в цвета своего медицинского ведомства, нагруженных какими-то металлическими кейсами в количестве два-три на одного.

– Как будто бомбу едут обезвреживать, – сострил вылезавший из автомобиля сын, и правительница не выдержала.

– Что с тобой сегодня? Почему ты говоришь такие слова? Ты не болен ли?

Он повернулся к матери, встретился с ней взглядом, и она мгновенно почувствовала его сознание.

Потому что я хотел быть сейчас дома. Отметить день Солнцестояния, который ты ненавидишь. Петь, танцевать, как мы делали тысячи лет, когда люди слушали нас в полях и лесах. Хотел веселиться. А не рассматривать труп в тоннеле. Я хочу быть со своим народом, там, где мне место, мама.

Она слегка смутилась. Сын пользовался таким способом беседы едва ли больше пяти раз за жизнь. Разорвав контакт взглядов, правительница отвернулась.

Вирусологи поклонились ей – все, за исключением одной, что не смогла согнуться и даже как-либо поменять положение тела, потому что нижняя его часть была окружена металлическим каркасом на колёсиках. Выяснилось, к тому же, что эта учёная не могла говорить, и, представляясь, указала на свой бейдж и несколько раз зажмурилась, широко улыбнувшись правительнице.

«Вот ей бы уметь... » – невнятно подумала правительница, которой неожиданно захотелось перекусить и выпить. А потом выспаться.

День был таким – она попыталась подбирать слова – густо-насыщенным, круто замешанным, ярко окрашенным... Трудным? У неё трудный день?

Она чувствует усталость?

Впервые в жизни.

 

 

Массивные ворота обозначали вход на территорию грандиозной стройки, ведущейся уже пятый год. Правительнице подумалось, что стройкой это мероприятие можно назвать с сильной натяжкой: ведь это произведение искусства принадлежало прежним поколениям, а сейчас лишь восстанавливали созданное; и на пути ей всё ещё не встретились потомки создателей подземного города.

Все, как один, уродливые. Не меняющиеся тысячелетиями, разве что чуть сбавившие в росте – с симметричными чертами лиц, большеглазые, с выраженными, массивными мускулами, белокожие или смугловатые подобно облучённым, с растительностью на головах, от которой в ходе развития избавились даже люди. Но так любящие труд и творчество. Такие непоседливые, отвязанные, обожающие риск...

– Каски! – раздалось рядом, и все идущие рядом с правительницей вздрогнули от неожиданности.

А вот и один из них. Правительница глянула вниз и увидела очень невысокого молодого гражданина – или это гражданка? хотя нет, больше выглядит мужичком, – который смотрел на неё без почтения, но и без неприязни.

Голос у него был звучный и богатый. Наверное, в перерывах между работами он замечательно поёт... а быть может, поёт и за работой.

– Мир вам, и надевайте каски. Тут всё ещё небезопасно. Я ваш проводник и буду следовать за вами до объекта, куда вы войдёте без меня.

Правительница невольно улыбнулась, а её дочь, с непонятным выражением лица пялившаяся на гнома, покачала головой.

– Но я думала, мы не пойдём пешком...

Ей ответил губернатор:

– Пути расчищены, но стандартные дрезины здесь не пройдут. Понимаете ли, с опалубкой тут сложно. Боимся резонанса.

Правительница, на ходу надевая каску, двинулась вслед за не желавшим долго ждать проводником – удивительно, как быстро он шёл, несмотря на свои короткие ноги.

– Первый километр, – вскорости объявил он. – Смотрите под ноги, можете запнуться о дохлую живность.

– А здесь бывают выходы ядовитого газа? – дочь правительницы, обогнав мать, зашагала рядом с проводником, хотя это было против безопасности.

Гном покосился на неё.

– Вам бояться нечего. У нас нормальная система оповещения. Советую всё же идти немного позади, я отвечаю за ваши жизни.

Ко третьему километру дочь правительницы подошла бок о бок с братом, от обиды кусая губы.

На всю семью будто давила какая-то неясная тяжесть. Они не впервые спускались под землю, но этот спуск был единственным в своём роде. Ведь там, скрытая пока, ждала их загадка прошлого, предпочитавшая залечь так глубоко, что до сих пор – как говорил губернатор, десятки тысячелетий – не позволявшая никому касаться себя.

Вирусологи не напоминали о себе – сосредоточенные и молчаливые, за весь путь перебросившиеся едва ли двумя фразами. Правительнице было странно их равнодушие. Впрочем, они могли быть взволнованы, и даже напуганы, не подавая только виду.

Она вся задрожала, увидев грязные от тысячелетий ворота – то, что от них оставалось, обозначая вход, и раздвинутые свинцовые пластины, ещё недавно скрывающие его.

– Свинец? – вырвалось у неё.

Наследники заахали, четверо вирусологов заговорили разом, не говорившая специалистка хрипло закашляла в волнении. Спокоен оставался лишь губернатор, пришедший сюда уже не впервые, но даже у него чуть-чуть дрожали руки.

Проводник, кивнув и сказав что-то достаточно неразборчиво – это могло быть как пожелание удачи, так и пожелание провалиться, – исчез, казалось, прямо в стену. Послышался глухой звук винтов, и на мгновение показавшийся вход в шахту лифта тут же закрылся.

– Зачем свинец? – спросила дочь правительницы в пространство.

– Тот же вопрос, – присоединилась к ней мать. – И как мы будем открывать камеру?

– Ничего сложного, – губернатор подошёл вплотную ко входу в объект. – Защита уже расконсервирована, а код для открытия двери самый примитивный.

Словно в собственном доме, он прикоснулся к створке высокой двери, будто погладил её.

– Смотрите, это запасная дверь. Мы заходим с чёрного входа, – губернатор ухмыльнулся. – Когда войдём, увидим там парадный вход на противоположной стороне. По чистой случайности мы начали копать отсюда.

– Какой момент! – воскликнул один из людей, звякая замком кейса. – А измерения, знаете ли, показывают, что там хороший воздух. То есть, наши предки обдумали и систему вентиляции! Грандиозно! Молодцы...

«Ваши предки... Гнома тут нет», – подумала дочь правительницы, лукаво усмехаясь. Сердце в её груди колотилось даже больно от зашкаливающего волнения.

Сын правительницы нахмурился, пытаясь прочитать знаки, идущие вертикально у самого края двери, но та вдруг неожиданно плавно поехала вбок и после пары футов остановилась.

– Пролезем, думаю, – буднично сказал губернатор и шагнул внутрь. Правительница не успела даже пошевельнуться.

Её сын вдруг побледнел.

– Заходим, – обронил кто-то из вирусологов, и команда со своим оборудованием принялась протискиваться вслед за губернатором. За ними последовала и правительница, а уже следом – дети.

Здесь была громадная зала – неясно, для чего понадобилось когда-то живущим обустраивать под гробницу такое большое помещение. Сводчатый потолок, тем не менее, был сравнительно низким. Напротив дверей, которыми только что вошла группа, действительно находились главные ворота – массивные, высокие, некогда исписанные тем же старинным, давно неиспользуемым изводом Кирта. Между их створками чётко угадывались влитые массы, застуженные десятками веков, – зайти в гробницу с противоположной стороны оказалось бы невероятно сложной задачей.

Зала была совершенно пуста – лишь в центре её, потемневшие и почти не раскрошившиеся, возвышались три каменных гроба. Они не оставляли сомнений о своей принадлежности: стиль и эстетика подземных тружеников даже за века изменилась очень и очень мало.

– Что и ожидалось, – медленно сказал губернатор. За его спиной тихонько звякали своим оборудованием учёные. Готовились открывать.

Правительница ощутила озноб.

– Я очень волнуюсь, – неожиданно для себя самой вдруг сказала она. – У моих детей горят глаза от азарта, но я просто дышать не могу спокойно.

– Здесь повышенный фон, – сказал учёный с остатками белых волос на голове и лице. – Находиться тут будем максимум тридцать минут, согласно правилам, а потом, при необходимости, работу продолжит другая группа. Позволите приступать? – спросил он у правительницы.

Та кивнула.

– Вот с этого, пожалуйста, – она указала на центральный гроб.

– Это королевское захоронение, – неожиданно послышался голос её сына – странно глухой, как будто сдавленный. – Сложно представить, сколько ему тут...

Высокая учёная с красивой на взгляд правительницы светло-коричневой кожей ровного оттенка ухватила универсальную автогенную пилу. Она очень ловко с нею обращалась благодаря тому, что на её правой руке было семь пальцев, а на левой – восемь.

Она поклонилась гробу, затем обернулась к живым.

– Прошу вас отойти.

И лезвие впилось в древний камень.

– Как будто кричит, – шёпотом сказала дочь правительницы, поёжившись и ухватившись за руку брата. Тот стоял ни жив, ни мёртв. – Ты что? Тебе плохо, братик?

Покачав головой, он нашёл её взгляд.

Ты знаешь, чья это гробница? Я прочитал, невелика наука, тридцать лет варианты Кирта сравнивал. Не поверишь, тут...

– Готово! Долго ли, умеючи? – смуглокожая учёная улыбалась во весь рот. – Кто мне поможет?

Губернатор, правительница и двое учёных, прикрыв лица респираторами, вставили в паз принесённые рычаги, напоминающие лопатки, ухватились и повернули. Верхняя плита будто охнула, поддаваясь. Над гробом разлился мягкий свет.

Правительница кинула быстрый взгляд на беловолосого учёного.

– Сильный фон?

– Нет, нет... Посмотрите...

Все приблизились к гробу – медленно, будто враз чего-то испугавшись или встретившись с чем-то невероятным – и неизвестно, опасным ли, и впились взглядом в то, что лежало внутри.

– Посмотрите, – автоматически ещё раз повторил вирусолог, как и остальные, смертные и бессмертные, не веря своим глазам и чувствуя, как неровно бьётся сердце.

– Какой красивый, – сказала дочь правительницы. По её лицу потекли слёзы.

– О, все Боги... – только и сказала, выронив пилу, вскрывшая могилу учёная.

– Не представлял себе... – пробормотал губернатор и едва слышно всхлипнул.

Двое вирусологов стали на колени и зашептали.

Сын правительницы склонил голову, почти прижав подбородок к груди.

– Что это, дави меня тролль? – чуть резче, чем следовало, с нажимом прошептала правительница. По её лицу потекли слёзы вперемешку со струйками пота.

Она вцепилась пальцами в край гроба, внутри которого лежало тело, обряженное в нелепую, старинную, но весьма богато украшенную одежду – сплошь золотое, даже не потускневшее шитье и прекрасно обработанные самоцветы. Внешность покойного не позволяла сомневаться в его принадлежности к гномской расе – неизменность генома потрясала не меньше степени сохранности тела и наряда.

Его иссохшие руки были сложены на груди, поверх длинной бороды, без сомнения, отраставшей долгое время после смерти, а в руках...

– Я не видел ничего прекраснее, – шепнул кто-то из учёных.

Правительница наконец закрыла рот и вытерла глаза.

– Ваша правда, – она говорила шёпотом, как и остальные, в непонятном для неё самой благоговении. – Смотрите, оно переливается, как океанский закат... Оно словно дышит. Кажется, будто сейчас вот-вот пустит побег, подобно дереву. Какие грани! Никто из живописцев не сможет изобразить подобного. Даже самая точная светография не передаст! Посмотрите... Нет, невероятно! Я не представляла, что не смогу... когда-нибудь не смогу найти подходящие слова, – она не замечала, что снова плачет, как и стоящие вокруг неё. – Если кто-нибудь не верил в чудо, стоило взглянуть на это в течение лишь секунды... Красота, воплотившая... таящая в себе весь мир. Красота, стоящая всего мира! Я ставлю свою жизнь, что никогда наша планета не создавала в своих недрах ничего прекраснее.

Губернатор издал резкий и неприятный звук – будто кашлянул и хохотнул одновременно.

Все вздрогнули и подняли головы, отрясая напряжение и смаргивая от неожиданно нахлынувшей боли в глазах.

– Наша планета? – он медленно отступил назад на несколько шагов. – Создавала?

«Спятил», – подумалось дочери правительницы. Она и сама ощущала нечто вроде лёгкого помутнения разума в присутствии невероятной вдруг явившейся красоты, достойной созерцания, наверное, лишь Высшими Властями – которых отказывалась признавать и уважать её мать.

– Это могилы последних представителей рода Подгорных Королей – прямых потомков древнейших из гномов, – с неожиданной горечью в голосе промолвил губернатор. – Камень, который лежит на груди этого, назывался некогда Сердцем Горы. Я по глазам вашего наследника увидел, что он в Кирте разбирается... мне бы ещё по пути сюда понять, когда он про Кирт по рации начал, – он махнул рукой в строну правительницы и усмехнулся. – Вы слышали об этом Камне, юная эллет?

Да, он обращается ко мне. Не к моей дочери. Я в сравнении с ним более чем молода.

– Я слышала об этой династии. И о Камне что-то приходилось читать, – медленно ответила правительница. Она стояла, опустив руки, тяжело дыша. Ей хотелось лечь и уснуть навсегда здесь, как этот гном, чьё красивое, правильное лицо при доступе воздуха – она видела – пошло едва различимыми пятнами.

– Здесь до сих пор значительная возвышенность, – губернатор занервничал и заметно вспотел. Его била дрожь, как после купания в снегу. – А когда-то была высоченная гора о нескольких пиках... Понятно – прежние, тёмные древние времена, но позднее-то почему никому в голову не приходило, как в таких почвах могут быть... по-вашему, что это? – едва не взвизгнул он, обращаясь к онемевшим вирусологам.

Один из них повертел практически несуществующей шеей и пожал плечом.

– Адамант, я полагаю. Угол преломления...

Оглушительно, с визгом, с брызнувшей из губ слюной губернатор расхохотался.

– Замолчи! Замолчи ты, пришедший следом! Твоим предкам и потомкам дано только убивать друг друга и спасаться от убийств, разрабатывая ещё более изощрённое оружие! Настоящая наука вам, ограниченным во всём, недоступна. Ты сломаешь мозги, пытаясь разобраться в кристаллической решётке этого Камня!

Он широко раскрыл глаза в возбуждении, и правительница, холодея, разглядела, что на радужной оболочке его правого глаза расплываются жёлтые пятна, растворяясь, открывая «родной», серый пигмент.

«Он что-то капал в глаз. Зачем? Что хочет скрыть? Свою не меняющуюся тысячелетиями внешность?.. Похоже, и голову он бреет, а вовсе не лыс. И хромота его деланная... ноги одинаковой длины. Что...»

Голову правительницы сдавило и отпустило, потом сдавило ещё раз.

– Успокойтесь, вы что, ну... – сказала учёная с кожей, похожей на кору молодой сосны, и в следующее мгновение взвившаяся в воздух автогенная пила снесла ей голову.

Двадцатью секундами позже трое оставшихся в гробнице вирусологов проследовали за ней туда, куда лежат все пути смертных, куда не было ходу ни губернатору, ни правительнице.

Тренированный в течение многих тысячелетий опытный воин, он без труда одержал бы верх над правительницей, вздумай она помешать ему защитить тех, кого поклялась защищать на своём очень долгом посту, – но она кинулась на него с голыми руками, без единой мысли об осторожности, вдруг понимая, что он убьёт её, а следом и её оцепеневших от ужаса детей, впервые в жизни видевших насильственную смерть.

А губернатор просто оттолкнул её – с достаточной силой, и она налетела на открытый гроб, едва не сунувшись туда головой с разбегу, но успев вцепиться в каменные резные края. Из её разбитого носа полилась кровь на лицо Подгорного Короля, уже заметно попорченное быстрым разложением.

Носовое кровотечение у неё было впервые в жизни. Слишком многое в этом дне происходило впервые.

– Когда-то была высоченная гора, – продолжил губернатор начатый рассказ, перешагивая через изуродованные человеческие тела и не обращая внимания на полумёртвых от страха юных эльдар, обнявшихся и спрятавших лица в волосах друг друга. – Уснувший вулкан.

Правительница сползла на свинцовые пластины, которыми был обит пол у могилы.

Не подходя к ней ближе, губернатор глядел ей прямо в глаза своими серыми глазами. Он больше не кособочился, а стоял прямо, высокий и статный, – она не сомневалась, что внешне очень похожий на величайшего учёного, которому суждено было появиться среди детей Единого в прошлом и будущем.

– Безумец, – одними губами сказала она.

Губернатор вздохнул и взгромоздился на левый гроб, что был пониже.

– Ну да. Спасибо за моё безумие сама знаешь кому. И за наши лишения. И за проклятие. За всё, что мы получили, потому что не хотели ходить на поводке и жить как подопытные микроорганизмы в банке с идеальной средой. Мы ведь не сделали ничего плохого, – он вопросительно глянул на правительницу. – Мы ведь всего только хотели вернуть себе своё. Самое дорогое. Ты представь, что вот этих двоих у тебя забрали... Нет, я ничего им не сделаю, не потому, что боюсь чьего-то там гнева, – он скривил губы. – Потому что я сегодня обрёл то, что принадлежит мне по праву рождения. Мой предок с дарованной ему гениальностью создал самую большую ценность мира. А его сын, мой более ближний предок, предпочел умереть, но не выпустил из рук... не нарушил слово, данное отцу, понимаешь? Этот Камень лежал здесь так долго – а я так долго его искал. Я тысячами лет сопоставлял факты, истории, даже самые невероятные и антинаучные легенды! Я берёг себя для того, чтобы стать его хранителем. Пусть мне пришлось бы гореть заживо – а я знаю, что мне будет невыносимо больно, когда я дотронусь до него голыми руками.

– Послушайте, – мягкий, ещё чуть дрожавший голос сына правительницы словно влился в голос губернатора, как ручей в реку, – но ведь вы свободны от вашей клятвы. Я читал о ваших Камнях куда больше, чем моя мать. У меня ни на минуту не возникло сомнений о вашем праве на них, но...

– Да замолчи ты, эльда, умеющий смотреть, но не видеть! – хмыкнул губернатор. – Твоя сестра умнее тебя, потому что молчит. И будет молчать, как та, что не смогла со своим катающимся приспособлением проникнуть сюда и спаслась посредством гномьего лифта! Умная, потому и молчит. Потому и жива. А мы сразу не заметили, что среди нас здесь кого-то не хватает. Вот так действует Камень. Рядом с ним забываешь всё, кроме него...

Освободившись из объятий сестры, сын правительницы поднялся на ноги.

– Я восхищаюсь вашим предком. Правда, для меня даже имя его возможно произносить только стоя, в почтении. Однако я знаю, что в этом Камне, как, позвольте, и в двух других, заключена судьба мира. И есть поверье, что когда они будут обнаружены, миру наступит конец. В этом смысле эти произведения величайшего интеллекта представляют собой, простите, оружие.

– О! Не зря ты разбирался в древней писанине, я вижу, – губернатору было заметно плохо. Его шатало даже в положении сидя, он опирался о руку. – А миру, по-твоему, не настаёт конец и без наших Камней? Ты вокруг посмотри. Ты же читал о прежних временах? О смертных и бессмертных без чудовищных поломок генома, без вот этих уродств, среди которых мы, идеальные создания, считаемся страшилищами, достойными жалости? О природе, дружелюбной к живым существам? О цветах и плодоносящих деревьях? О водах, в которые можно входить? Читал? Или думал, что сказки?

Правительница не без труда поднялась на ноги и выпрямилась. Она едва успела отвернуться, чтобы её не вырвало прямо в гроб.

– Камень опасен, – подала голос её дочь. – Видите, рядом с ним тошнит.

– Это потому что я вашу матушку, к сожалению, неаккуратно приложил. Она ударилась. Прошу меня просить за бестактность, моя госпожа, – сказал губернатор, и его тотчас вывернуло на собственные колени.

– Нас тошнит, потому что здесь неизвестные нашим организмам бактерии и... разложение, – неуверенно сказала правительница. – Нужно как можно скорее покинуть гробницу.

 

 

Когда Камень вынули из гроба последнего Подгорного Короля, самоцветы на старинной одежде заметно поблекли, но остановилось стремительное разложение тела.

Запакованную в свинцовый кейс драгоценность вынес на поверхность её новый хранитель, которому в голову не пришло бы назваться владельцем. Так велико было его почтение к душе того, кто теперь наверняка ждал к себе своего потомка туда, где находился сам, скорбя от бессмертия учинённого безрассудства.

Сын правительницы покидал родные места. По велению своей матери он становился для отставного губернатора сопровождающим – потому что у него достало сил забыть окровавленные, изломанные тела на полу подземного склепа.

Навсегда забыв о полётах, её дочь спустилась под землю в качестве сотрудницы службы безопасности – потому что она научилась чувствовать малейшие изменения состава воздуха.

А правительница знает, что на берегах океанов живут ещё потомки тех, кто не добрался до скрытых островов. Кто не пошёл кружным путём, зная о форме Земли, в отчаянной попытке ухватить утерянное. Кто до сих пор помнит, на каком из побережий, в пересечении каких координат ещё один проклятый, чью душу и руки обожгло, как его брату, принял решение не умирать так же. Потому что знал, что никакое проклятие не вечно, и, может быть, пел о том, что, когда с помощью живых остынут вулканы, высохнет море и небо упадёт вниз, миру настанет конец.