Они всплывают сами по себе, без видимой причины, подобно пузырькам воздуха, поднимающимся со дна, искрящимся в воде и лопающимся беззвучно. Эти воспоминания из детства.
Они разного цвета, от ярко-розового, до черного. Ведь в детстве мы чувствуем острее, чем в зрелости, наши рецепторы ещё не огрубели от пережитого, наша жизнь только начинается.
Помню эту мерзкую обкомовскую школу с английским уклоном, куда мама определила меня из лучших побуждений. Школу, пронизанную фальшью отношений между детьми и учителями, погрязшую во взяточничестве и лицемерии. Там я проучилась несколько лет. Помню себя, с ключом на шее, добирающуюся на автобусе или троллейбусе через весь город, переходящую самостоятельно множество оживленных дорог с ранцем на спине и сменной обувью в мешке.
Помню первую учительницу свою, выискивающую повод ухудшить мне аттестат хотя бы четверкой по рисованию (!), так как девочкой я была на редкость развитой и подкованной, но моё еврейское происхождение не давало прожженной антисемитке покоя.
Но речь не о школе, и не об этой женщине.
Учился в нашем классе мальчик Павлушкин Миша. Тоже, видимо, еврей. Как и я, ходил Миша в музыкальную школу, расположенную поблизости от общеобразовательной. Было у него интересное качество. На уроках фортепиано играл он плохо, на троечку, но на экзаменах преображался. Если у меня при виде комиссии из преподавателей с суровым взглядом тряслись поджилки, то Миша, напротив, задействовал какие-то скрытые доселе в нем ресурсы и начинал шикарно играть, неизменно получая «отлично».
Мне Миша совсем не нравился. Он был «поздним» ребенком щуплым на вид, с веснушчатой бледной кожей и вечно шелушащимися блефаритными веками. Разговор с ним тоже не доставлял никакого удовольствия, характер у Миши был весьма вздорный.
После уроков в школе почти каждый день были занятия в «музыкалке», то фортепиано (2 раза в неделю), то сольфеджио, то муз. литература, то хор. Зачастую приходилось ждать час или два, и домой не поедешь, и деться некуда.
В отличие от меня, жил Миша Павлушкин идеальным образом, точнехонько между двумя школами – общеобразовательной и музыкальной. Ровно за минуту он мог, не торопясь, дойти до пункта назначения. Не знаю, как попала я к нему первый раз в дом, может узнать уроки, пропущенные по болезни, может занести какой-нибудь учебник. Родители, вероятно, были на работе, а дома заправляла хозяйством юркая крошечная сухонькая старушка, такая же бледная и веснушчатая, как её внук. На испещренном морщинами лице играла добрая улыбка. Бабушка Миши сразу подхватила меня и усадила за стол.
Нелишне будет заметить, что ела я в те годы плохо, просто отвратительно. Перед школой мне вообще кусок в горло не лез, при виде еды тошнило, в школе то, чем нас кормили меня тоже не устраивало, а дома получить горячий обед возможно было только на ужин, когда мама возвращалась с работы. В те годы я ещё не могла идти на компромисс, лишь бы наполнить желудок. Или еда должна быть вкусной, или совсем не надо.
Так вот, павлушкинская бабушка усадила меня за стол и принесла тарелку мясного жаркого. Нельзя передать запах и вкус того блюда. Так, наверно, пах волшебный суп из «Карлик носа», мясо просто таяло во рту. Ошеломленная этим приемом, я пошла на занятия в «музыкалку».
Прошла неделя. Слоняясь по двору, расположенному между двумя моими школами в ожидании урока фортепиано, я усиленно гнала из головы мысль о тарелке жаркого. Девочка я была скромная, стеснительная, но голод победил.
Всё повторилось в точности, как в первый раз. Добрая бабушка, та же еда.
Через неделю я решительной походкой направилась к Мише. Одноклассник встретил меня неприветливо: Чё пришла?
-Я не к тебе, я к твоей бабушке.
И бабушка снова ласково приветила меня, накормила. Тем же восхитительным блюдом. Она была настолько мила и добра, излучала такой свет, что до сих пор стоит у меня перед глазами в ореоле какого-то ангельского сияния. Маленькая сморщенная старушка с большим сердцем.
Столько лет прошло с тех пор. Пытаясь вспомнить, сколько же раз я посетила Мишу, думаю, что не больше 3-4х. Наверно, это уже был конец учебного года, весна, тепло. Я даже не знаю имени-отчества этой бабушки, которой, наверняка, уже нет на свете, но помню её доброту и благодарна ей.