Это цитата сообщения Виктор_Алёкин Оригинальное сообщение

Сергей Довлатов - Игорь Ефимов. Эпистолярный роман

http://www.lgz.ru/archives/html_arch/lg132001/Literature/art10.htm

Сергея Довлатова и Игоря Ефимова связывала давняя дружба. В конце 70-х оба они эмигрировали в Америку, часто встречались, но жили в разных городах. Отсюда – огромная переписка. Когда Игорь Ефимов решил ее обнародовать, книга не сразу нашла своего издателя. Многих смущали не совсем лестные, а порой обидные и несправедливые отзывы о живых людях. Было к тому же известно: Довлатов завещал не печатать его писем. Выпустить книгу в свет рискнул Игорь Захаров (Сергей Довлатов – Игорь Ефимов. Эпистолярный роман. – М.: Захаров, 2001. – 460 с.).

Что побудило Игоря Ефимова нарушить завещание Сергея Довлатова? Об этом – в беседе писателя и Лили Панн.

 ИГОРЬ ЕФИМОВ:
Я НЕ МОГ СПРЯТАТЬ ПОД ЗАМОК ТЕКСТ ДОВЛАТОВА

 –Читаешь “Эпистолярный роман”, Игорь, и не оставляет один вопрос: а как сам Довлатов, оставивший в завещании просьбу не печатать его письма, отнесся бы к публикации вашей с ним переписки?

– Вас устроит ответ в сослагательном наклонении? Лучше послушайте, что он писал в эссе “Записки чиновника”: “С особым волнением мы читаем (в дневниках Кафки) о том, какого мучительного напряжения и труда стоило писателю каждое слово и какие олимпийские требования предъявлял он к собственному творчеству, что и привело к трагическому пункту в его завещании. Согласно этому условию, душеприказчик и друг Кафки, писатель Макс Брод, должен был после его смерти уничтожить архивы, письма, дневники и все не опубликованные при жизни произведения. Достаточно сказать, что к этому аутодафе был приговорен и лучший роман писателя “Процесс”. К счастью, Макс Брод нарушил волю покойного, взял на себя этот грех, но зато обогатил мировую литературу несколькими признанными шедеврами”. Я беру на себя “грех” видеть и в этих строках своего рода “завещание” Довлатова.

С годами я осознал, что письма Довлатова ко мне, собранные вместе, перерастают рамки документа, что в них проступает глубокая и серьезная драма, проливающая новый свет на потайные ходы и блуждания души человеческой, что переписка представляет важную книгу для русской литературы и что ее надо публиковать. Конечно, мне нелегко было отбросить аргументы “против”: начнутся обиды живых людей, задетых острым довлатовским пером; посыплются протесты родственников и наследников Довлатова.

– Таки посыпались?

– Мне передавали, что многие огорчены выходом этой книги. Мое отношение к юридическим аспектам издания ясно изложено в “Письме российскому издателю”, включенном в книгу. В России литература слишком важная часть духовной жизни. Достаточно она натерпелась от официальной цензуры – нельзя добавлять к этому еще контроль со стороны частных лиц. Представим себе, что было бы, если бы публикация писем Пушкина зависела от Натальи Николаевны, а писем Толстого – от каприза Софьи Андреевны, недолюбливавшей многих его корреспондентов.

– Бродский оставил в завещании просьбу не печатать его писем, и вдова наложила обычный 50-летний запрет на их публикацию. Есть такая вещь, как время – лучший лекарь.

[240x183]– Не в российских обстоятельствах. Я говорю об общественной жизни. Когда умирает значительный деятель культуры, всевозможные группки и партии поднимают крик: “Он наш, и только наш!” Начинается быстрая и весьма эффективная перетасовка документов и свидетельств, отбрасывание всего, что мешает поставленной пропагандистской задаче. В отношении Довлатова этот процесс идет с пугающей скоростью. Откладывать борьбу с этой ложью на пятьдесят лет из чистой щепетильности мне представляется неправомочным. Я согласен с Бродским, что “зло существует, чтоб с ним бороться, а не взвешивать в коромысле”.

Я, конечно, понимал, что недоброжелатели будут истолковывать мои мотивы как корыстные (несмотря на мое условие, выдвинутое издателю: авторские отчисления должны выплачиваться наследникам Довлатова), как попытку примазаться к знаменитости. Ну а как я буду выглядеть, если запру под замок такую важную книгу? Не скажут ли тогда про меня: “Спрятал замечательное произведение литературного соперника”? Ведь переписка в большей своей части текст Довлатова.

– А был ли еще и такой аргумент “за”: не напечатаю, и тогда скажут: “Хотел утаить ссору с Довлатовым”?

– Ну, наша ссора была всем известна.

– Но ведь не истинная ее причина? Игорь, по прошествии стольких лет и событий как вы понимаете теперь ваш с Довлатовым разрыв?

– Я остаюсь при том объяснении, что дал в последнем письме к нему. Его всегда раздражали люди, живущие в ладу с собой и миром. Ему всегда хотелось “достать” меня, пробить, как ему казалось, мою невозмутимость. И он достал. Но не тоской – горем. А это большая разница. Горе приходит и уходит. Оно зарастает, как рана, уходит, как уходит болезнь. Тоска же обитает в душе всегда. Ее можно только приглушить – работой, вином, любовными приключениями и пр. Откуда она приходит, почему одним достается на жизнь “полный котелок” тоски, а других минует – загадка.

– У меня впечатление, что ваш роман “Седьмая жена” был написан на какой-то доле энергии страдания от краха дружбы. Так ли это?

– Хотя “Седьмая жена” писалась именно в годы разрыва, я не вижу, что там окрашено нашими отношениями. Но, конечно, Довлатов с его точным слухом на слово был для меня в течение многих лет одним из самых важных читателей. Во многих письмах “Переписки” видно, как внимательно мы читали друг друга и как подробно обсуждали новые вещи. Каждый из нас шел своей дорогой при этом.

– Вот еще загадка: вместо благодарности за книгу, где кумир предстает живым человеком, ничуть не теряя при том в обаянии, вы заработали от ряда почитателей Довлатова, особенно среди литературных критиков, оскорбления. Я не имею в виду тех, кто огорчен нарушением вами воли умершего.

– А вы заметили, что, хотя аргументы и обвинения по большей части нелепы, чувство-то кипит искреннее? И оно заставляет задуматься. Что-то было разрушено, что-то отнято у этих людей “Перепиской”, что-то бесконечно им дорогое. Но что?

Единственный ответ, который приходит мне в голову: так возмутиться можно лишь в том случае, когда у тебя отнимают тот уютный домик души, который ты выстраивал много лет. Проза Довлатова для многих была удобным “строительным материалом” в этом важнейшем деле. Его герой-рассказчик, его литературная маска всегда сохраняет некую безмятежность. Печально отвергаемый, печально влюбленный, печально остроумный, печально непризнанный, печально выпивающий, он всегда остается в противоборстве с обстоятельствами и людьми – не с самим собой. Такие материи, как трагизм человеческого бытия, необъяснимая душевная смута, неодолимая тоска, остаются неведомыми ни ему, ни другим персонажам.

– Все это ведомо, как мне припоминается, и герою “Зоны”, и ее автору, судя именно по его письмам к издателю, входящим в “Зону”...

– Мне кажется убедительным ответ Григория Мелихова на вопрос, в чем секрет успеха Довлатова и у интеллектуалов, и у широкой “простой” публики: “Во-первых, в его мире легкомыслие не карается так жестоко, как в реальном мире. Эдакий Иванушка-дурачок. Поехал в командировку, напился – и все сходит с рук. <...> Довлатов, он-то наконец и создал современную сказку. (“Вопросы литературы”, № 6, 2000).

Да, читатель привык, что книги Довлатова должны его утешать и потешать. И вдруг из “Переписки” раздался подлинный стон измученной души. Души, оказавшейся на грани отчаяния. Причем именно в тот момент, когда внешние обстоятельства жизни стали улучшаться – пришло литературное признание, переводы на многие языки, публикации в престижных изданиях, гонорары. Значит, что же? Значит, отчаяние может ворваться в нашу жизнь в любой момент? От этой мысли веет леденящим страхом. А что может быть лучшей защитой от страха? Гнев, ненависть, презрение. К тому, кто разрушил нашу иллюзорную безопасность. В данном случае – к издателям “Переписки”, к недостойному корреспонденту Довлатова.

(И как это умный и талантливый Довлатов дружил с таким ничтожеством и выражал ему уважение и даже любовь? Наверное, это причуда гения, затянувшаяся на двадцать лет.)

Я уверен, однако, что издание “Переписки” расширило число поклонников Довлатова, дало возможность присоединиться к ним тем читателям, которые ценят в литературе не только блеск стиля, но и глубину постижения душевной жизни человека.

– И глубину юмора – в неповторимом юморе Довлатова, сказать по правде, мне видится секрет успеха.

– Талант Довлатова я ценил с первых же его шагов и всячески поддерживал на протяжении двадцати лет. А масштаб писателя может оценить только время. Меня радует его сегодняшняя популярность, думаю, он ее вполне достоин.

– Можно ли надеяться, что следующая ваша книга будет не менее захватывающа?

– Гм. Мой новый роман “Суд да дело” – любовная драма, разворачивающаяся в Америке 1970-х. Там есть один скрытый сюжетный поворот (держу его в строгом секрете!), который таит в себе некий сенсационный заряд. (Роман намечен к публикации в 7–8-м номерах “Звезды”.) Русская, российская тематика в романе практически отсутствует. Зато следующая вещь, к которой я недавно приступил, будет сугубо российской. Я давно мечтал написать исторический роман о временах русских республик – Новгорода и Пскова – до их присоединения к Москве. Республиканский дух был чужд официальной российской историографии в царские времена, а уж в советское время историкам и подавно приходилось выкручиваться, втискивая историю Новгорода и Пскова в марксистскую схему. Ощущение у меня как перед долгим путешествием в неоткрытую еще страну. Очень надеюсь, что мне удастся приблизить эту интереснейшую эпоху к современному читателю.

 Беседовала Лиля ПАНН

  © "Литературная газета", 2001