С Ириной мы познакомились в автобусе на Гусь-Хрустальный. Я ехал туда, чтобы понять, почему погиб легендарный, с 250-летней историей, хрустальный завод. И ведь не на пике кризиса погиб: в прошлом году рост промышленного производства в России - 4,7%, а в Гусь-Хрустальном (там помимо этого завода еще 25) - аж на 30%. У Ирины та же цель. И еще маму повидать. Мама у Ирины всю жизнь гранила хрусталь, и уже лет 15 на пенсии. Ирина чуть ли не школьницей вышла замуж за канадца, махнула за океан, и 25 лет в Россию глаз не казала. Что за дело ей, иностранке, до завода? А вот же, сорвалась, прилетела:
- Мама позвонила, рыдает, «дочка, приезжай, закрыли наш завод, приезжай, а то помру», - рассказывает с легким акцентом она.
Едем мимо Лакинска, где в XIX веке был текстильный кластер, а ныне о жизни города красноречиво говорят придорожные плакаты: «Куплю волосы дорого», «Баня-сауна-массаж», «Вино, водка, продукты», «Ресторан Услади друга».
- А зачем продавать волосы? - только и нашлась Ирина, что спросить.
Сошли в центре Гусь-Хрустального, вечерело, тут и там зажигались тусклые огни, а посреди, как черная дыра, ощерившись силуэтами труб, угадывался завод. Жутко тихий, вопиюще мертвый.
- Как будто вырвали сердце, - Ирина неожиданно плюнула в снег, по-пролетарски так, по-гусевски, - Знаешь, я ненавижу слово «бренд». Это «кока-кола» бренд, а у нас «товар мечты», те пироги, которыми изба красна. А пирогов-то и не пекут больше. Загубили ивановский и владимирский текстиль, кузнецовский фарфор, каслинское литье... Ладно, все это - вчерашний день, но что вместо?
- Зато у нас еще много нефти, - сыронизировал я.
- У нефти нет национальности, - сухо парировала она.
|
ДИРЕКТОР ГОТОВИЛСЯ СТАТЬ «ЛУЧШИМ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЕМ 2012 ГОДА»
Попасть на завод несложно. Тащить оттуда уже нечего, так что его почти не охраняют. И внутри - открыты цеха, двери кабинетов. Ходи, броди, думай. Когда-то я был в восторге от фильма «Сталкер». Теперь словно оказался среди декораций к этой картине. Турникеты на проходной как будто подняли руки, чтобы тебя схватить, и - заснули на лету. Гектары девственного снега: идешь к цеху, где еще недавно «варили» (так здесь говорят) хрусталь, и тонешь по колено. Полуслепая доска почета: кто-то вырвал свои фото и унес, а кто-то постоял, погоревал, и пошел прочь. Вдруг среди мертвой тишины - как будто стон за спиной. В страхе оборачиваюсь: из ржавой трубы вырвалась струйка пара. Котельная работает. Она отапливает город, ее нельзя остановить.
В холодных цехах - словно взорванные изнутри станки, вода сочится из крана, и - жуткое сооружение, напоминающее стул для электрической казни: на этой самоделке в последние месяцы пытались гранить хрусталь. Поднимаюсь в кабинет директора. Дери нараспашку. Люди ушли отсюда в начале января. В холодильнике - банки с соленьями, секретарша забыла на столе косметичку. «Твои губки слаще меда», кричит в пустоту стикер на ее столе. Ухажер, наверное, подарил. А вот и последний документ, над которым работал директор завода. Лежит прямо у него на столе. Фонд содействия развитию предпринимательства включил господина директора в список номинантов на премию «Лучший руководитель года». Вручение - 12 апреля в Президент-отеле в Москве, «с участием депутатов Госдумы, членов Совета Федерации, представителей федеральных органов власти». «Успею премию получить или нет», ломал голову, наверное, господин директор, подписывая приказ об увольнении последних сотрудников.
Это на столе, а на полу разбросаны старые черно-белые фотографии. Счастливые советские работницы и рабочие: кто-то замер у станка, выдерживая паузу, пока фотограф наводит фокус, кто-то позирует с только что ограненной вазой. Видать, чистили архив, и что не нужно, прямо на пол. Вот это - не нужно. В мусор улыбки, гордость за свой труд, свой завод.
В кабинет заходит мужчина в ватнике. Ни тени удивления, кто это тут расселся.
- Иван Викторович здесь? - знать бы, кто это.
- Вышел, - отвечаю я, и пытаюсь завести беседу, - А я репортер.
- Спасибо, что не мародер, - мужчина резко хлопает дверью.
|
ГОРОД «ЦЕХОВИКОВ»
Так что же случилось с легендой? Алевтина Ивановна - из тех, кто помнит поздние 80-е, начало конца. Она беспомощно стояла на паперти Троицкой церкви и не решалась сойти: тротуар - скорее каток. Подал ей руку, так познакомились.
- Цены стали расти, зарплат не хватало, Горбачев зовет всех в бизнес, мы и пошли. Кто воровал на заводе «белье» (заготовки), кто покупал по дешевке, дома сооружали простые станки, «алмазили», то есть гранили, рука-то набита.
- А я и без станка, - вмешивается в разговор пожилой мужчина, - Прямо руками в кислоте. Да что, тут весь город ходил, по локоть в язвах!
Свидетельство подлинности хрусталя - бумажная наклейка. Так еще с XIX века повелось, и ведь в голову не приходило не верить «бумажке». А тут этикетку печатаем на цветном ксероксе, силикатным клеем мажем - вперед! Качество «домашней работы» не то, но это специалисту заметно, а народу цена важнее.
- Ездили на Вековку (станция Казанской железной дороги - авт.), там развернулся грандиозный стихийный рынок. Сбывали товар пассажирам поездов. Лучше в темноте, чтобы покупатель не успел рассмотреть товар. Врали, что зарплату платят хрусталем (хотя иногда и такое было), давили на жалость, - продолжает старушка.
- Гусь-Хрустальный - это город «цеховиков», - уже не на паперти, а в кабинете втолковывает мне глава города Юрий Гришкин, - Улицы запущенные, но посмотрите, какие дворцы, какие машины.
|
Гришкин - «варяг», его пригласили рулить городом в 2010 году после того, как Гусь-Хрустальный обрел славу «второй Кущевки»: дескать, у вас тут криминал с властью сросся, пусть чужак разгребает. Так что Гришкин до сих пор смотрит на город как бы со стороны - патриот бы не признал, что «улицы запущенные». Только вот не замечает Гришкин, что во многих «дворцах» по вечерам не горит свет: сдулись «цеховики», уехали на заработки. Но об их сегодняшнем житье-бытье поговорим позже, а пока вернемся в 90-е, в эпоху шального хрусталя.
- Воровали половину «белья», - рассказывает бывший топ-менеджер завода, - К дырке в заборе дорогу натоптали шире, чем к проходной. И всех милиция покрывала. Я тогда говорил, «вот нашел вам боксера, он пару раз отметелит несунов, и дело с концом». Куда там, ведь все, и руководство тоже, были в доле от «бизнеса» в Вековке.
Кустари, гранившие хрусталь по домам, конечно, подрывали бренд, однако же он еще жил. А умер, когда кустари сообразили: в Китае сделают дешевле, и не надо руки кислотой травить.
- Ехали в Китай, находили фабрику, показывали китайцам чертежи, чего хотим - в том числе эскизы уникальных вещей. Добыть такие бумаги на гусевском заводе было несложно. Просили сделать так же. Платили, возвращались, и ждали фуру с товаром, - вспоминает Алевтина Ивановна.
Оставалось наклеить этикетку. Кто-то пытался сохранять остатки чести, писал «Сделано в Китае по заказу такого-то», но чаще выдавали за «родную» продукцию. Прибыль фантастическая: себестоимость китайской тарелки - центы, в Вековке она шла минимум за десятку баксов. Дорогой заводской хрусталь брать перестали, а потом народу и вовсе хрусталь разонравился - раскусили обман. Вот и говорят теперь, что хрусталь из моды вышел, что «столько, сколько в советские годы, не нужно». Но в моде ли дело? Может ли выйти из моды красивая вещь? А китайская подделка в моду никогда и не входила.
«ЭФФЕКТИВНЫЕ МЕНЕДЖЕРЫ» САМИХ СЕБЯ ПЕРЕХИТРИЛИ
В 2002 году на заводе и в уникальном Музее хрусталя побывал тогдашний президент Владимир Путин. В музее Путина с тех пор боготворят.
- «Братки» пытались приходить к нам как в магазин, с деньгами и сумками, - говорит директор Виктория Угрюмова, - И на милицию надежды не было.
Визит Путина стал негласным знаком криминалу - руки прочь. Приезд президента был, как казалось, на руку и заводу. Чиновники из свиты прониклись. Пошли вип-заказы. К тысячелетию Казани, например, сделали громадный макет мечети Кул-Шариф. Но все не впрок. Одной рукой делали уникальные вещи к вящему восторгу публики, другой гробили предприятие.
- Каждый цех стал фирмой, - рассказывает бывший сотрудник, - Продавали друг другу то, что должны просто передавать: шихту (сырье для стекла), «белье», энергию. На бумаге получалась бешеная прибыль, обороты-то какие. А чтобы бумажная прибыль стала реальной и набила карманы владельцев, товар делали все более дорогим.
Казалось, это работало. Менеджеры даже прикупили «лежащее» после краха ГДР стекольное предприятие «Glashuette Doebern» в Дрездене. Чтобы «выйти на европейский рынок». Но никуда не вышли (якобы «помешали евробюрократы»), актив быстренько продали. «Просто деньги отмыли, вывели за рубеж по мнимой сделке», говорят теперь бывшие работники гусевского предприятия.
В середине «нулевых» пузырь лопнул. Началась череда банкротств. То одно, то другое предприятие, паразитировавшее, как лишай, на теле завода, объявляло о своей несостоятельности. Собственники менялись раз в год-полтора. Глядя на цеха, понимаешь: они просто продавали все, что можно было продать. В 2009 году ОАО «Гусевский хрустальный завод» сам направил в суд заявление о признании себя банкротом «в связи с отрицательным балансом». Через несколько дней ОАО как бы прекратило работать, всех уволили, и перевели в ООО «Торговый дом «Гусевский хрустальный завод». Те последние бедолаги, которых рассчитали на днях и которые еще осенью пытались варить хрусталь, числились продавцами!
Но «числиться» хотелось не всем, рабочие бежали. Ведь судиться приходилось за каждую зарплату. В разговоре со мной глава города Юрий Гришкин вдруг разоткровенничался и впервые рассказал, как не совсем законными методами делал благое дело, выбивал зарплату людям:
- Мы платили котельной завода за поставленное городу тепло, только если завод обещал деньги сразу отдать на зарплату.
Когда в январе рассчитали последних рабочих, их оставалось чуть больше сотни - а было семь тысяч. И на работу они не ходили с ноября, когда остановилась и захлебнулась в остывающем стекле последняя печь. Официальное закрытие завода - это просто констатация смерти, труп-то давно остыл.
|
ТО СОБАКА РОДИТ, ТО ИНВЕСТОР ПРИЕДЕТ
Кто были последние собственники? А никто не знает. Три физических лица из Москвы, которые, как утверждают, «просто исчезли». В городской администрации стали искать, кто бы занялся заводом, который лежал, как фантик на асфальте. И взор упал на Юрия Клегга, легендарную в городе личность. Клегга, встань он у ларька после смены, от других мужиков не отличишь: одет просто, гаджета нету, «Ролекс» не носит, и чем-то смахивает на Леню Голубкова из приснопамятной рекламы, этакий «типичный мужичок». Но Клегг не так прост. 150 лет назад его предки приехали из Йоркшира в Гусь - стекло «варить». Семья Клеггов, обрусев в доску, сохранила однако же память о родине (отчество нашего героя - Джимович) и профессию, все Клегги - стекольщики. Юрий Клегг в советские годы был инженером на другом стекольном предприятии города, «Красном Эхе», а в перестройку его возглавил. Теперь он глава объединения «Стеклохолдинг», куда входят «Красное эхо», «Опытный стекольный завод» и НИИ Стекла. Там делают бутылки, стройматериалы, ширпотреб, а на Опытном заводе даже и хрусталь. Наверное, это престижно - присоединить к алмазам своей «короны» еще и «то самое», историческое, с традициями, предприятие. И тем не менее заняться хрустальным заводом Клегг согласился не сразу, пришлось уговаривать. Уговорили. «Люди с улицы» не в восторге, и глава города Юрий Гришкин объясняет, почему:
- Клегг, случись ему баллотироваться на каких-нибудь выборах, вряд ли победит. Он не дипломат, человек жесткий, любит порядок.
Рабочих штрафует, чуть что - увольняет, перечисляют завсегдатаи местной пивной. Их любимый анекдот: выгнал, дескать, Клегг классного мастера за пьянку, тот сразу работу нашел. Ну, встречает Клегг нового работодателя, спрашивает:
- Как же он у тебя работает, он же пьянь!
- А протрезвеет, так лучше и не сыщешь.
Клегг меня сходу шокировал.
- Я тут мамой стал, - объявил вместо приветствия, жестом приглашая в роскошный внедорожник, - Собака ощенилась. А мороз-то какой. Всю ночь бегал. Она одного выбросит, другого, у меньшего даже ноги не шевелятся, она же старая, куда ей рожать. Утром купили соску, детскую смесь, вроде ожил щенок.
Телефонный звонок вернул нас в производственное русло.
- Приехали инвесторы, будут завод смотреть, и ты на них посмотришь.
- А много ли инвесторов интересуется предприятием? - спрашиваю.
- Да кому это говно нужно, - цедит Клегг едва слышно.
На окраине города встречаем простенький, но джип, в нем четверо мужчин не буржуазного вида. Клегг ведет их по цехам, не скрывает: коробки крепкие, а больше ничего нет. В разговоре все чаще звучит то «ресторан», то «аквапарк» - как же, земля в центре города.
После прогулки по заводу и разговора с Клеггом инвесторы зашли в магазин хрусталя.
- Ну что, спасете бренд? - спрашиваю.
Смеются. Продавцы в инвесторов не верят.
- Да в чем гениальность этого Клегга? - взрывается торговец Виктор, едва за инвесторами закрывается дверь, - Деньги от французов получил, так вложи! Нет, он то канючит деньги у бюджета, то каких-то толстосумов ищет. Тут уж и финны были, и арабы.
- У него от интервью к интервью бизнес-план меняется, - вторит торговка чаем и пирожками Марина, которую я атаковал вопросами, приобретя спитой чаек за 50 копеек.
- У Клегга же еще два партнера, вот и не не договорятся, - поддерживает таксист, перехватывая горячий и мягкий пластиковый стакан то одной, то другой рукой.
Хотя в Гусь-Хрустальном 26 заводов, и тех, кто работал на легендарном Хрустальном еще поискать, весь город только и судачит, а что же там теперь будет. Равнодушных нет. Крах предприятия спровоцировал взрыв местного патриотизма.
- С точки зрения экономики формальное закрытие завода и приход на биржу труда ста человек - ничто, - говорит Юрий Гришкин, - Но моральный удар колоссален. Люди чувствуют себя, как будто тяжело болен родственник. Все мысли о врачах, таблетках.
ДОРОГ НЕ БУДЕТ, А ЗАВОД ПОДЫМЕМ
План Клегга на момент нашего разговора выглядел так: Москва расширяется, нужны стройматериалы, в том числе «стекольные» (теплоизоляция, окна), этим и займется Гусевский завод. Будут делать и немного хрусталя, зато элитного. Уже в марте. А может, в мае. Долги не проблема: они висят на «пустышках», фирмах, давно обанкроченных. Новая фирма будет чистой. Но требуются инвесторы. А чтобы их привлечь, надо переоформить на себя последний заводской актив, землю - 18 гектаров в центре города. И заложить ее под кредит. Поэтому Клегг не вылезает из приемной мэра Гришкина, землю на себя тянет.
Пока на дворе зима, а не март с маем, в официальном магазине при заводе торгуют остатками. Цены колоссальные, тысяч по 20-40 за вещь.
- Но берут, все хотят помочь, вот женщина из Сибири на 200 тысяч заказала, - радуется продавец, сетуя - остатки сладки, да вот-вот закончатся.
Есть план и у мэра, хотя он оговаривается - спасать завод не дело городских властей. Гришкин написал письмо в правительство: просит национализировать предприятие, «чтобы прекратить смену собственников». И - разрешения выкупить в собственность города так называемую «образцовую коллекцию», равное по богатству с Музеем хрусталя заводское собрание раритетов. Цена вопроса - 10 миллионов рублей. Коллекцию «уже растащили по рублевкам», шепчутся рабочие. «Все по описи в подвале», возражает администрация.
- Ну а в самом крайнем случае найдем у себя в городе 76 миллионов, столько нужно на быстрый запуск, и запустим! Дороги не будем ремонтировать, а завод будет! - рубит ладонью по столу Гришкин.
И я понимаю - дело дрянь. Потому что Гришкин не имеет право на «нецелевое использование средств». И раз об этом думает, значит не очень-то верит и Москве, и Клеггу.
ВОТ И ОТЗВЕНЕЛ НАШ ГУСЬ
Да Клегг и сам пессимист. Оживить-то завод оживим, но всей нашей промышленности лет 10 осталось, говорит он мне, остервенело крутя баранку внедорожника.
- Потом все из-за границы будем возить.
- Пора валить?
- Меня Госдеп США приглашал, давал гражданство. Да что там делать? Языка не знаю. Поехать отдохнуть всегда могу. А жить...