[500x500]
Для меня это очень непростой рассказ. Бабы Тани уже нет с нами, поэтому обещание, ей данное, частично выполнено: она просила, чтобы, пока она жива, я молчала, а когда уйдёт, рассказала её историю. Рассказать тяжело даже сейчас. Много мне передумалось на этот счёт.
Мы рождаемся в этот мир и делаем первые шаги в нём человеками. Краснолицыми или розовощёкими, спокойными или непрестанно орущими, богатырями кило на пять или заморышами на два триста, но - человеками. Конечно же, мы пахнем ещё чем-то нежно-неземным, иногда улыбаемся окружающим нас в первый раз родным и близким небесною улыбкою беззлобия и очень походим на пухленьких ангелочков с фресок великого Рафаэля, но мы - люди.
Это уже потом, постепенно и незаметно, утратим свой светлый образ, станем клёвыми чуваками и чувихами, брателами, тёлками, чуть позже начальственными занудами, иногда синими чулками, просто дядьками и тётками. Некоторые под конец жизни вообще дойдут до обидного звания старых клюшек, трухлявых пней, ржавых перечниц и ворчливых сундуков...
Иногда на нас снисходит озарение даже среди этого зоопарка - в своё время и в свой черед - и словно пелена падает вдруг с глаз. Начинаешь понимать потихоньку, что смысл всей этой земной жизни с её чередой лет и состояний состоит не в дальнейшем превращении в очередной неодушевлённый предмет, а в возврате себе драгоценного звания - ЧЕЛОВЕК, утерянного ещё на границе детства и отрочества.
Человека в себе можно отыскать лишь через поиск Бога.
В детстве Господь всегда рядом, поэтому человек наш ещё не потерян для нас. Бегает по улице трехлётний человечище, гремит ведёрком в песочнице, строит свой мир. Смеётся заливисто и чисто, а с Небом обнимается. Господь улыбается ему в ответ, не отходит ни на шаг, не отворачивается. Но потом как-то потихонечку, незаметно, мы отходим от Него. То ли соврём в первый раз, то ли чужая игрушка заманчивой покажется, то ли похвала другому в сердце кольнёт – глаза вниз. Потом поднимешь их к Небу, а ты уже один. Бог спрятался куда-то.
Хорошо, если расплачешься в голос, затоскуешь, замечешься - нет, нет, никогда больше не совру, не подерусь, и игрушка мне чужая не нужна!
Выглянет - улыбнётся тогда Господь во всепрощающей ласке материнских рук, гладящих по голове, жалеющих: чего уж, мелкотня, беги, расти дальше, только никогда так больше не делай...
Мы бежим, растём, но почему-то проступки наши тоже растут вместе с нами.
Всё дальше отходим от Господа, и вот уже совсем не разглядеть Его. Иногда нужна целая жизнь, чтобы Бога вновь встретить, склонить к Нему свою повинную голову, произнести единственное, самое важное слово в жизни:
-Прости меня.
Вновь стать человеком.
Возвращение к Отцу будет у каждого. Должно быть. Иначе вся жизнь земная не имела бы смысла. Печально было бы родиться в мир маленьким человеком, а уйти из него большой старой перечницей.
Хотя верю, на дне каждой такой перечницы всё же спрятано хоть немного человечности, о которой Господь знает, за которую и спасёт.
Для того, чтобы вновь всем нам стать людьми, надо увидеть Бога в каждом человеке. Потому что все по Образу и Подобию. Поэтому и возлюбить надо всех. Братом назвать каждого. Даже если брат этот лично тебе чем-то противен, раздражает и сто раз неправ.
Тогда прекратятся все войны. Потому что каждый, стреляющий в ребенка ли, во взрослого, будет понимать, что целится он через них в Бога. Никто не посмеет выстрелить.
Баба Таня долго искала Бога. Была баба Таня самой старой из всех, встреченных мною в этом мире. Путь её к Богу был самым трудным и длинным из всех, с которыми пересекалась моя жизненная дорога. Никогда не знала бабу Таню молодой. Не знала её пожилой и даже старой. Мы свиделись, когда она была уже очень, очень старой. Хотя слово «свиделись» будет здесь совсем неуместным. Это я её увидела, маленькую, сморщенную, лежащую неподвижно в комнате с единственным небольшим окошком в сад, заросший до самого подоконника лебедой.
Баба Таня же видеть меня не могла, как, впрочем, не могла и много другого. Она была слепая, не могла сидеть, ходить, даже шевелиться не могла. Было ей в момент нашего знакомства девяносто два года, из них последние двадцать пять она была слепая и парализованная.
Я была для неё только голосом и руками, потому что она могла меня только слышать и ощущать прикосновения.
В маленьком домике, стоящем среди запущенного сада, последние два года баба Таня лежала совсем одна, если не считать заглядывавшей к ней раз в день Аркадьевны и находящейся здесь постоянно уже лет семь, по словам пьющего соседа, кошки Муси, приносящей регулярно, два раза в год, котят. Сосед же к ней заходить боялся, так как считал ее ведьмой. Весной прошлого года еще я стала захаживать к бабе Тане.
Целыми днями баба Таня лежала в полной тишине старого дома, где лишь стук ветвей ореха по крыше, да скрип отворённого в сад оконца, да писк и шмыганье котят в те месяцы, когда Муся была с приплодом.
Аркадьевна рассказывала мне, что из родни у бабы Тани был лишь сын Толик, в прошлом заместитель начальника шахты, теперь же давно пенсионер. Ещё пять лет назад он как-то приезжал, договаривался с соседкой бабы Тани о досмотре за матерью в обмен на дом, но смерть все меркантильные планы соседки решила по-своему: померла та раньше бабы Тани.
До того сын сиделок нанимал, пока при должности был.
После захаживали к бабе Тане свидетели Иеговы, опекали её, но тут у нас на Донбассе началась война, многие покинули даже свои дома, поэтому нужды в бабы Танином доме ни у кого не стало.
Именно посреди войны и беды узнала о бабе Тане Аркадьевна, старая медсестра нашей поселковой больницы. В силу сердобольности стала ходить к ней каждый день, кормить, мыть.
Однажды меня с собой взяла, потому что раненых в больнице становилось всё больше, а мест всё меньше, многих мы стали размещать по домам в поселке - кого и где могли.
Тут и подумала Аркадьевна про бабу Таню, про то, что в её доме есть ещё две комнаты, куда и перевезли мы с больницы трёх раненых, уже идущих на поправку. Но ставить им уколы и капельницы всё же было нужно, поэтому и взяла меня Аркадьевна на подмогу.
Вот так и пришли мы как-то вечером к бабе Тане вдвоём.
- Баба Таня, я к тебе не сама пришла, - с порога громким голосом прокричала Аркадьевна. - Вот, это Ира со мной, она теперь часто будет заходить, постояльцев твоих колоть, да и тебя заодно прокапает...
- Ей бы капельницы поставить, - это уже мне Аркадьевна.
- Жара такая, она и раньше раз в день ела, когда кормил кто, а теперь парни говорят, что только воду пьёт и стонет. Я бы сама ей поставила - оправдывалась Аркадьевна, - да больно вены плохие у неё, и глаза у меня уже не те...
- Ладно, я поставлю, - тихонько ответила я, стараясь не смотреть на высохшую и почерневшую мумию, лишь платком на голове напоминающую человека.
- И котов надо бы с постели согнать, а то вон их там четверо, - Муся расположилась в ногах бабы Тани со всем выводком.
- Не смей, - то ли вздохнула, то ли прохрипела куча тряпья с постели.
- Ну, значит, принимает тебя баба Таня, раз заговорила, - шепнула мне Аркадьевна. - Она, когда не принимает человека, вообще молчит.
- Чего не сметь-то, баба Таня? - решила уточнить я.
- Котов трогать не смей, - хрипела неподвижная старушка.
- Ладно, не трону, - согласилась я и пошла на кухню, чтобы их покормить. Коты, привлечённые звоном банок, тут же слетели с постели.
- Хитрая, - хрипнула баба Таня.
А потом потянулись дни, длинные, заполненные больницей, обстрелами, просто выживанием, ранеными, уколами и бабой Таней. У неё бывала через день, ставила уколы парням, потом заходила с капельницей в комнатку к бабе Тане, меняла ей постельное и памперсы, благо, в гуманитарке их было почему-то много. Пока лекарство ползло по системе, заполняла тишину бабы Таниной комнаты, как могла. Мусю с котятами подкармливала, поэтому мы с ней быстро подружились, часто кошка запрыгивала ко мне на колени и включала у себя в животе трактор-бурчалку.
Слух у бабы Тани, как у многих слепых людей, был превосходным, поэтому то, что мы с кошкой подружились, она поняла с первых дней и успокоилась.
Иногда я кормила бабу Таню с ложечки, но больше, чтобы не молчать, тихонько напевала. Голоса у меня нет вообще, поэтому, когда душа поёт, могу лишь напевать тихие церковные песнопения, псалмы. Так в привычку и вошло.
Однажды, пропев очередной псалом, вдруг услышала:
- А ну, девонька, подойди ближе и повтори ещё.
Думаю: слух-то у бабки хороший, наверное, сфальшивила где. Но подошла, опять пропела:
- Помилуй мя, Господи, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое...
-Значит, ты в Бога веришь? - проскрипела баба Таня.
- Верю, - отвечаю ей.
- А какой он, твой Бог? - вдруг опять спрашивает старуха.
- Он добрый, - отвечаю ей. - А вы что, баба Таня, в Бога не верите?
Она промолчала.
В следующий раз, среди жарищи, обрабатывала ей пролежни. Кожа отошла по всей пояснице, обнажила кровавые раны. Смотреть страшно, не то, что терпеть. Потом с венами намучилась на дряблой старушечьей руке, да от жалости то ли к бабе Тане, то ли к самой себе, возроптала:
- Господи, ну за что всё это?
-Не ной, - прошелестела баба Таня, - ты же в Бога веришь, значит, должна знать, что Он справедливый, а не только добрый.
- Баба Таня, да за что же такое вот наказание - двадцать пять лет лежать? - вдруг вырвалось у меня.
- А ещё говоришь, что веришь, - только и сказала в тот раз мне она.
А в один из моих приходов бабе Тане стало совсем плохо. Она только стонала тихо, я подошла к её постели. Баба Таня прошептала:
- Наклонись ко мне.
Наклонилась. Старуха была в бреду.
- Говоришь, добрый Бог? А если человек человеком быть перестал? Как думаешь, мне за двадцать пять лет лежания грех простит? - горячо шептала она.
- Баба Таня, ты помирать, что ли, собралась, - выдохнула. - Я же не Бог, решать за Него не могу, только верить могу. Но верю, что любому кающемуся простит.
- Погоди, ты всё же ответь: простит? Ты же говорила, что Он добрый. Вот в то, что справедливый, в это верю, но ведь прощают только добрые, - шептала баба Таня. - Меня простит?
-Священника бы, - просительно я к ней.
- Ой, девка, боюсь, не успеешь. Ты молись тогда обо мне, девка, молись. И не вздумай меня жалеть и оправдывать. Я вот всю жизнь в себе держала, больше не могу. Так что ты мне, старой, подставь сейчас плечо под мою правду. Я дочь убила. Война тогда была, мы от фашистов по плавням уходили. Я ведь тогда не здесь жила, а у Днепра, там плавни тогда были. У меня, совсем молодой, сынок уже был, Толик. И девочку я только родила, неделя ей всего была. А тут фашисты. Мы в плавни ушли, у меня двое детей на руках. Толик цепляется, чуть спущу, и эту с рук не спустишь. И так три дня. Ни еды, ни воды. И вот идти я уже не могу, и выбрать надо, кого из двоих спасать, на руках нести. Его или её. Я Толечку на руки взяла, а девочку, дочку - в воду. Вот и лежу теперь слепая, как кровиночка моя там, под водой где-то. Скажи, и такое Бог простит?
Баба Таня плакала.
- Тебе и теперь, девка, меня жалко, убивицу?
Минуты не могла я удержать на плече души тот Крест, что баба Таня несла всю жизнь.
- Мне теперь тебя, баба Таня, ещё больше жалко, - только и шепнула.
- Ну, тогда, если до утра доживу, зови священника, исповедоваться буду.
На следующий день у бабы Тани был священник. Через несколько дней мне пришлось уезжать. К бабе Тане у меня не получилось зайти, чтоб проститься. Сейчас, когда мне вновь предстоит вернуться в наш маленький шахтёрский посёлок, раздался звонок мобильного телефона. Звонила Аркадьевна. После списка того, что мне надо не забыть привезти, она вдруг тихо сказала:
- Знаешь, баба Таня умерла. Мне вот Мусю на словах завещала, а тебе иконку маленькую просила передать. Старую-престарую, лет сто, наверное. Там Вера, Надежда и Любовь. И мать их София. Перед смертью сказала: - Бог добрый.