[586x600]
* * *
Наверно, многим еще памятно, как в Азербайджане, в Баку, семья Берберовых держала в квартире льва и как он однажды начал там всех грызть направо-налево. Тогда объясняли по-разному: жара, да еще появилась у них пума, а у пумы течка и так далее. Но недавно человек, занимающийся психологией животных, объяснил это мне по-своему.
Дело в том, что самого Берберова, главу семьи и хозяина дома, лев признавал за старшего, за вожака «стаи», прайда. И вот Берберов умер. «Стая» осталась без вожака. Тогда лев посчитал себя наиболее достойным его преемником (вокруг дети да женщины), и когда почувствовал, что ему не подчиняются, а, напротив, пытаются им командовать, он их начал грызть, чтобы утвердить свое старшинство и господство.
* * *
У Маяковского есть известная строфа:
Он был монтером Ванею,
Но в духе парижан
Себе присвоил звание
Электротехник Жан.
Так-то оно так. Только «электротехник» нисколько не более французское словообразование (пожалуй, даже более русское), нежели французское словечко «монтер»
* * *
Перед поездкой в Швейцарию (впрочем, это могло быть перед поездкой во Францию, ФРГ, США…) домашние забросали заказами. Разные там кофточки, пиджачки, брючки, туфельки… При этом приговаривали:
– Там же это все валяется под ногами.
– Да, может быть. Но деньги не валяются под ногами. Вот что там не валяется под ногами, так это – деньги.
* * *
По-русски капающая вода – капля. Поэтому мы говорим «кап, кап, кап». По-французски капля – гут. Они, вероятно, говорят про капающую воду «гут, гут, гут». По-английски капля – дроб. Наверное, они говорят «дроб, дроб, дроб». Если бы поинтересоваться другими языками, нашлось бы еще множество вариантов.
Кстати, один татарский писатель (из Казани) давал мне читать небольшой забавный рассказ. Там были перечислены десятки транскрипций с других языков петушиного крика: «ку-ка-ре-ку», «рики-титу-ту» и так далее.
До сих пор жалею, что не переписал себе этот маленький рассказ.
* * *
Володя Карпеко рассказал мне занятный эпизод. Ему позвонили вдруг из крупного Дворца культуры и попросили их выручить. Там должен был состояться вечер сверхпопулярного поэта, но поэт прийти не смог – заболел или уехал куда-то за границу. Но народ уже собрался, и вот из Дворца культуры попросили Володю Карпеко выручить их и выступить вместо сверхпопулярного поэта.
Не знаю уж, почему он согласился на это. Естественно, что публика, пришедшая на своего любимца, встретила Карпеко шиканьем и свистом. Гул недовольства. Карпеко тем не менее открыл сборник стихотворений и стал читать. Гул неодобрения становился все сильнее, вот-вот его прогонят со сцены. Выкрик:
– Как вы смели своим поэтическим лепетом заменить поэзию великого поэта!
– А я вам и читаю вашего великого поэта. У меня в руках сборник его стихов. Своего я пока еще не читал…
Публика затихла и потом уж слушала самого Карпеко.
* * *
Курьез и нелепость.
Во Владимире в ресторане при гостинице «Владимир» на стене изображены гербы городов земли владимирской: Мурома, ЮрьеваПольского, Суздаля, Меленков и так далее. Ну а в центре стены, разумеется, герб самого Владимира. Как известно, это лев, стоящий на задних лапах и держащий (хотелось сказать – в руках) в передних лапах крест, который повыше самого льва. Таков уж древний герб древнего города Владимира. Но могли ли допустить изображение креста? Не могли. И вот лев держит в лапах нелепую, непонятную палку вроде какой-то мешалки.
* * *
Американец российского происхождения жалуется. Мать пела ему в детстве какую-то замечательную русскую песню. И вот он всю жизнь хочет узнать, что же это была за песня, мучается оттого, что не может вспомнить и не у кого теперь спросить. Он запомнил одно только первое слово песни.
Разговор происходил в Москве. Тотчас все за столом (а разговор происходил за столом) зашумели: какое же это первое слово? С характерным акцентом тот выговорил:
– Ви-хо-жу…
Тотчас и спели для американца зту песню – «Выхожу один я на дорогу…».
* * *
Золото одно, а не-золота много. Свинец – не-золото, глина – не-золото, медь – не-золото. Точно так же много разных степеней и оттенков, вариантов и состояний нелюбви.
Вероятно, то же самое можно сказать, сопоставляя зло и добро.
* * *
В Монголии, где каждый монгол с трехлетнего возраста уже на коне, где земля первозданна и пустынна, так что можно часами, днями ехать и не встретить никаких признаков обитания человека, где целые поколения родятся, живут и умирают в кочевых юртах, появляется все больше и больше мотоциклов. Так что если на площади аймачного центра собрали народ ради митинга, то по краю площади десятки привязанных лошадей, но и десятки же мотоциклов. Не может быть, чтобы мотоциклы не меняли и не изменили психологию монголов. Увеличилась скорость передвижения, сократились расстояния, возникает новый ритм жизни. До места, до которого нужно было ехать три дня, теперь доедешь за несколько часов, а это соблазняет съездить еще куда-нибудь или возвратиться назад, а потом снова ехать туда же: ведь расстояние преодолевается легко, быстро. Вместо степенности и медлительности во всех движениях и во всех жизненных проявлениях может появиться суетливость, вместо того, что было действительно необходимо и жизненно важно, может появиться никчемность, легковесность. Туда-сюда, туда-сюда. Нет, я положительно уверен, что мотоцикл изменит психологию монголов.
* * *
Тенденциозность Некрасова как поэта.
Вот едет он по российским просторам из Карабихи в Петербург. Вокруг родная земля. Поздняя осень. Грачи улетели. Может быть, уже и осенний дождичек. Поля опустели. То есть весь хлеб уже убран, в скирдах, в овинах или даже уже и обмолочен, в амбарах и закромах. Может быть, в иных домах часть зерна уже смолота на муку (в те времена что не речка, то и мельница) и, значит, разговелись уже хлебом из свежей муки.
И вот поэт едет под осенним дождичком и видит все это. Ну так порадоваться бы, что хлеб успели убрать, не осталось в зиму, под снег ни колоса. Однако поэт тенденциозен, и картина благополучия ему не нужна, не находит отклика в его сердце.
Но что это? Стоп. Одна полоска не сжата. Одна на всех окрестных полях, одна, быть может, во всей России! Мокнет под осенним дождичком, гнется под осенним ветром.
Тотчас муза заговорила, тотчас полились строки: «Поздняя осень, грачи улетели. Лес обнажился, поля опустели. Только не сжата полоска одна…»
* * *
Грандиозные, умопомрачительные ландшафты Монголии. Полное впечатление, что мы – астронавты, прилетевшие на какую-то другую планету, и вот осматриваемся, не обнаруживая пока никаких признаков обитания на ней, если не считать крупных коршунов, медленно плавающих в ярко-синем, в густо-синем, в чисто-синем небе. Степные плоскости, окаймленные там и сям силуэтами холмов и гор, расцвечены разноцветными тенями от этих гор, а горы сами, тоже в зависимости от их освещения, то сиреневые, то красные, то синие, то едва ли не черные. И все это с размахом от далекого гориеонта до далекого горизонта. Ландшафт, и никаких признаков человека.
Со мной сотрудник посольстаа Борис Бмельянович Низовцев, хорошо знающий зту землю. То, что он говорит, удивляет меня. Обычно, когда смотришь на какой-нибудь ландшафт в неблагоприятное время года (зимой, поздней осенью, ранней весной) говорят: «Это что! Посмотрели бы вы, какая красота здесь летом!» Так вот, Борис Емельянович говорит: «Это что! Посмотрели бы вы на эту землю зимой! Мороз за пятьдесят. Воздух звенит. И степь, и холмы, и горы – все белоснежное, но все изрезано разноцветными тенями: синими, красными, лиловыми, почти что черными. Фантастика, сказка. Нет, вам надо поглядеть на эту землю зимой!»
* * *
Иногда в родственных языках первоначальное значение слова сохраняется первозданнее, нежели в русском языке. Например, если спросить в Болгарии, как пройти туда-то и туда-то, болгарин скажет «направо». Но это не значит, что надо идти направо. Надо идти прямо. В самом деле, говорим же мы, что «наше дело правое», то есть правильное, прямое. А «направо» в Болгарии будет «надясно» – от десницы, правой руки.
Или – в Польше. Возил меня по стране с серией выступлений польский поэт Мариан Гжещчак. Его задачей было представлять меня слушателям и немного рассказывать обо мне. Каждое его выступление начиналось сообщением о том, что я родился в селе Алепине в семье «хлопской», то есть холопской. Буквально – крестьянской. Ну, знаю, знаю я, что действительно родился в крестьянской семье, но каждый раз, когда говорилось «хлопской», меня в глубине души передергивало. Одно дело – семья крестьянская, а другое – холопская.
* * *
Телевизор – это кишка, введенная в желудок (через пищевод), с воронкой на наружном конце для принудительного питания.
* * *
Ухаживал я за молодой женщиной, учительницей, между прочим, московской школы. Ужинаем в ресторане, оживленно беседуем. К случаю я ввернул:
– Ну, знаете, вам для полноты образа не хватает только нимба над головой.
В лице собеседницы почувствовалось борение чувств: хочет о чем-то спросить и стесняется. Наконец преодолела себя, решилась:
– А что такое нимб?
* * *
Приезжали колонизаторы на вновь открытые земли, выманивали бусами и побрякушками-безделушками золото, серебро, слоновую кость. Иду по набережной в Сан-Франциско. Индейцы, приехавшие из резервации, разложили бусы и побрякушки-безделушки (так называемые сувениры), выманивают у туристов доллары.
* * *
Иногда, чтобы поднять какую-нибудь отстающую отрасль и впрыснуть в нее жизнь, делают капиталовложения. Но это как если бы, когда у автомобиля спустит колесо, взять и накачать его. Через десять минут колесо спустит снова. Надо сначала либо поменять колесо, либо заклеить дырку.
* * *
Выбрал Толстой Сонечку Берс, восемнадцатилетнрю девицу, и она сразу же согласилась стать его женой.
Конечно, жизнь с таким человеком была не из самых легких, конечно, она нарожала ему кучу детей, конечно, она переписала (но не написала) несколько раз «Войну и мир». И вот все это уже давало ей возможность сказать про Толстого по иному поводу: «Дурь и прихоть». Ну, например, когда он сел вдруг за изучение греческого языка. Справедливо ли?
* * *
Разные ритмы жизни.
Во Франции в деревне Домреми сохранился дом Жанны д'Арк и церковка около него. Я был в этой церкви. Она очень древняя. Там на каменной доске начертаны в последовательности имена всех настоятелей этой церкви начиная с тринадцатого века. Я был удивлен краткости списка за семьсот лет. Оказывается, семьсот лет – это не так уж много человеческих поколений. Во всяком случае, настоятелей сменилось там меньше, чем председателей в нашем колхозе за пятьдесят лет.
* * *
Известно, что самыми большими специалистами по части российских самозванцев были раньше польские короли и магнаты. Это естественно. Они стремились к независимости, ко всяческому возможному ослаблению Российской империи. Тут и два Дмитрия-самозванца, тут и княжна Тараканова…
Но почему-то все проходят мимо любопытных фактов в истории Пугачева.
Конечно, на бунт, на восстание хватило бы и самого Емельяна, как хватило Степана Разина или Булавина. Но что за фантазия у простого неграмотного мужика провозглашать себя императором?
Между тем в «Истории Пугачевского бунта» у Пушкина читаем:
1) «Сей бродяга был Емельян Пугачев, донской казак и раскольник, пришедший с ложным письменным видом из-за польской границы»;
2) «…оставшись у Кожевникова, объявил ему, что он император Петр III, что слухи о смерти его были ложны, что он, при помощи караульного офицера, ушел в Киев, где скрывался около года; что потом был в Цареграде и тайно находился в русском войске во время последней турецкой войны…» (то есть какая подробно разработанная версия!);
3) «…он уверял, что… у него на границе заготовлено двести тысяч рублей; обещал он каждому по двенадцать рублей в месяц жалованья»;
4) распоряжение Рейнсдорпа: «У польских конфедератов, содержащихся в Оренбурге, отобрать оружие и отправить их… под строжайшим присмотром…»;
5) и наконец, когда генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков начал успешно громить Пугачева, то вдруг внезапно скончался на сорок четвертом году жизни. У Пушкина читаем в конце пятой главы: «Молва приписывала смерть его действию яда, будто бы данного ему одним из конфедератов» (!).
Я ничего не говорю, но все-таки, не правда ли, есть о чем подумать.
* * *
В начале пятидесятых годов Н. был очень известным и активным журналистом. Он освещал в репортажах и очерках одну, как тогда называли, «великую стройку коммунизма». В конце концов по его сценарию был сделан большой документальный кинофильм об этой стройке.
Журналистская активность всегда связана с бесчисленными звонками из редакций. Однажды Н., засев за работу, приказал своим домашним:
– Откуда бы ни звонили и кто бы ни звонил – меня нет дома. И вообще нет в Москве.
Вечером жена ему сообщила:
– Несколько раз спрашивал один и тот же голос. Он оставил свой номер и просил обязательно позвонить. Н. позвонил и спросил, в чем дело.
– Очень жаль, – сказали ему, – что вас не оказалось в Москве. У Иосифа Виссарионовича был просмотр фильма, и мы думали, что вам как автору сценария было бы интересно присутствовать…
С тех пор Н. всегда подходил к телефону, но есть вещи, которые не повторяются.
* * *
В двадцатом веке осуществилось как бы географическое единство мира. Мир стал маленьким и доступным. Расстояния на земном шаре измеряются лишь часами. Но при этом не осуществилось единого сообщества людей на земле. И в этом одно из главных противоречий современного состояния человечества. Географические расстояния предельно сократились, а общественные, социальные, национальные, государственные, политические расстояния остаются в лучшем случае прежними.
* * *
Много раз приходилось выступать на коллективных позтических вечерах, когда на сцене усаживаются десять, а то и больше выступающих.
Все мы коллеги, если не друзья, называем друг друга по именам: Женя, Вася, Юля, Сережа, Миша… Все доброжелательны друг к другу.
Друзья-то друзья, но вот вдруг начинается легкое летучее препирательство, этакая торговля, кому, когда, вслед за кем выступать. Дело в том, что у аудитории, у течения вечера есть свои закономерности. Внимание аудитории можно было бы даже изобразить графически: за пиками следуют спады, ямы, провалы. Например, когда выступает первый, публика еще не сосредоточилась, не собралась, первого выступавшего она может как бы пропустить мимо ушей. Или другой случай. Если у выступавшего был бурный успех, аплодисменты и прочее, то можно смело сказать, что публика выплеснула на него свои эмоции и следующему их не достанется, следующий оказывается в слабой позиции, в точке резкого спада внимания аудитории. Напротив, если выступал слабый и нудный поэт, то это выгодный фон, после него самый благоприятный момент для выхода.
И вот начинается перед началом вечера легкое препирательство: кому когда выступать? Каждый старается поставить себя в наиболее выгодные, выигрышные условия. За счет кого, чего? За счет других выступающих, разумеется. Пусть они оказываются в слабых позициях, а не я.
А как же доброжелательство, дружба?
* * *
В дореволюционной России елка наряжалась не к Новому году, а к рождеству. Одни мои московские друзья сохраняют эту традицию. Кроме всего прочего это оказалось очень удобным даже и в бытовом отношении. Все мы знаем, что творится с елками перед Новым годом, каково достать елку, в каких очередях надо за ней отстоять, сколько нужно помыкаться, прежде чем станешь обладателем новогодней елки.
И вот граждане, проводив Новый год, начинают елки постепенно выбрасывать. Рождество, как известно, 7 января. Моим друзьям остается только зайти в любой двор и выбрать елку ло своему вкусу.
* * *
Привозят нас, делегацию московских писателей, в гости в какой-нибудь район (совхоз, колхоз). И что же начинается в первую очередь? Секретарь райкома (председатель, директор) начинает вроде бы даже отчитываться: продукции произведено столько-то, дохода получено столько-то, накоплений столько-то, надои такие-то, центнеров столько-то, телевизоров столько-то… Прилично ли перед гостями с первых же слов эдак-то вот хвалиться? Это все равно что в дом пришли гости, хозяин им в первую очередь: зарплата у меня такая-то, премиальных я получил столько-то, две почетные грамоты, член месткома, дочь моя пятерок получила столько-то… Но привыкли, как будто так и надо.
* * *
Говорим все время о бывшей России как стране сплошной неграмотности, темноты и невежества. Как будто грамотность только в том, чтобы знать буквы алфавита и уметь что-нибудь прочитать и что-нибудь нацарапать на бумаге. Ведь было полно умельцев, мастеров своего дела. Разве столяр-краснодеревшик, изучивший все тонкости дерева, разве чеканщик по серебру, разве плотник, умевший срубить Кижи, разве пчеловод, изучивший все повадки пчел, разве иконописец, овладевший мастерством живописи, разве травник (травница), проникший в тайны трав, разве даже печник или горшечник, один из них складывающий печи с прекрасной тягой и прекрасно удерживающие тепло, а другой обжигающий горшки со звоном почти что фарфора, – разве все они были безграмотны в своем деле, если они были мастера высокого класса? А буквы алфавита? Тьфу. Любой дебил выучит их за неделю.
* * *
В детском садике проводится опыт. У всех детей манная каша сладкая, а у одного мало того что несладкая – соленая-пресоленая. Каждого по очереди спрашивают: какая кашка? Сладкая, сладкая, сладкая… Доходит очередь до того, у кого соленая. Он, поддавшись потоку, «террору среды» (когда все говорят, как же сказать не то, что все?), тоже выдавливает из себя: «Сладкая». Ну как же! Такая-то – великая певица, такой-то – великий танцор, такой-то – великий юморист. Как же сказать иначе? Засмеют. Заплюют.
Но, оказывается, даже в детском садике находятся подопытные мальчики, которые умеют преодолеть «террор среды» и на соленое не говорят, что оно сладкое, но так прямо и отвечают: соленое.
Это – я.
* * *
Говорят, если изолировать двух муравьев, то они даже отказываются от пищи. Они, видимо, понимают, что все равно не смогут продолжить вида и обречены на вымирание. Но если изолировать достаточное количество их, то они снова становятся деятельными.
* * *
Впереди меня идут две пожилые женщины. Одна из них рассказывает другой, как она со своей семьей переехала в другую квартиру, в которой до этого жили другие люди:
– Не знаем, как и привести в порядок эту квартиру после них. В ванной – зеркало во всю стену. Ну прямо вся стена из одного зеркала. На черта оно? Придется на месте это зеркало разбивать и – в мусоропровод. Ты только подумай: в ванной во всю стену зеркало! На черта оно?
* * *
У меня был вечер в ядерном центре в Дубне. После вечера хозяева устроили ужин. Банкетику (человек на тридцать) оказал честь руководитель этого ядерного центра, крупнейший ученый современности, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии математик Николай Николаевич Боголюбов. За столом мы оказались рядом. Естественно, шли разговоры.
– Как же так? – спрашиваю я. – Еще совсем недавно в школе нас учили, что атом есть мельчайшая, последняя и неделимая частица материи. А вы ее теперь делите.
– Да еще как! – отвечает ученый. – Да, думали, что это последняя и неделимая. Заглянули, а там – каша. Стали считать, что протон (я могу напутать в названиях частиц. – В.С.) неделимая частица материи, заглянули, а там – каша. Ну, остается нейтрино. Настолько мала, что любая материя для этой частицы практически прозрачна. Сквозь земной шар она пролетает, ни за что не задевая. То есть через атомы летит, ни за что не задевая. Ну, как метеорит через Солнечную систему. И вот заглядываем, а там – каша. И если нейтрино при определенных условиях взорвется, из него может народиться галактика.
Нетрудно догадаться, какое молчание наступило за столом.
– Да, – продолжал ученый, – наш мозг не готов к восприятию этой идеи, как и многих других, до которых (парадоксально!) он сам же додумывается.
Все молчали.
Тогда, чтобы все перевести на шутку, я спросил:
– Так кто же все-таки бог по специальности-то?
– И математик…– поддержав мою шутку, серьезно ответил Николай Николаевич Боголюбов.
* * *
Наша литература в силу целого ряда обстоятельств либо обходила некоторые явления действительности, исторические моменты, либо освещала их с одной какой-нибудь стороны. А между тем время шло. Информация об этих явлениях и моментах постепенно становится достоянием нас, живущих на земле в это время, и получилось, что мы, люди, знаем о действительности больше, чем знает о ней наша литература. А главное, знаем о ней немножечко по-другому. Вот почему книгу, которая, в общем-то, впервые трогает тот или иной пласт, читать подчас не очень интересно. Я знаю об этом пласте больше, чем эта книга, она только еще трогает его, а я уже все об этом давно знаю.
* * *
Одна журналистка, автор интересных воспоминаний, написала о себе, что она не скала, а река. То есть что она течет от события к событию, от человека к человеку, от любви к любви и так далее и тому подобное.
Я бы про себя сказал, что я, оглядываясь назад на свою жизнь, вижу себя даже и не рекой, а плотом, который плывет по прихоти текущей воды.
Но почему-то и каким-то образом этот практически неуправляемый плот всегда несло по оптимальному, во всяком случае, по благоприятному курсу.
* * *
Сама жизнь Пушкина с особенным происхождением по материнской линии от Ганнибалов, с лицейской юностью, с друзьями (Жуковский, Карамзин и другие), с ранним литературным успехом и ранними ссылками, с путешествием в Арзрум, с Ариной Родионовной, с его любимыми женщинами, с женитьбой иа первой красавице России, с болдинской осенью и, наконец, с трагическим концом – вся эта жизнь Пушкина есть уже как бы законченное художественное произведение, если избегать пошловатого слова «роман», Если бы писать роман об этом человеке, не нужно было бы ничего ни убавлять, ни прибавлять – настолько все тут цельно, страстно, остроконфликтно, романтично, ярко и трагедийно…
* * *
Прозу Пушкина я люблю нисколько не меньше его стихов. «Дубровский», «Капитанская дочка», «Повести Белкина», «Путешествие в Арзрум»… Наслаждаешься самим процессом чтения, ибо все уж давно знаешь едва ли не наизусть, но что приводит в истинный восторг – так это лаконизм пушкинской прозы. Так и видно, что писатель заботился не о количестве страниц, а только о выразительности. Так и видно, что писателю платили тогда не за объем рукописи, а за произведение как таковое. «Дубровский». Страшно подумать, что это сто страничек в книге маленького формата. «Капитанская дочка» – шестьдесят восемь страниц. А сколько там всего! Какая насыщенность событиями, чувствами, психологией, характерами… Я думаю, у среднего современного писателя и «Дубровский» и «Капитанская дочка» превратились бы в пухлые тяжелые «кирпичи» по пятьсот – шестьсот страниц каждая книга.
* * *
Для того чтобы на земле возникла и была возможна жизнь, потребовалось множество совпадений, которые современная наука называет случайными. Случайно в атмосфере оказался ионный барьер, который предохраняет все живое от космических излучений. Случайно химические элементы соединились в белковую молекулу, случайно ультрафиолет не проникает через верхние слои атмосферы. Сама атмосфера возникла случайно, потому что случайно на земле возник фотосинтез с выделением кислорода. Случайно на земле поддерживается благоприятная для жизни температура, случайно на земле оказалась вода, на основе которой и построена вся жизнь… Если заняться, то можно из ученых книг выписать сотни таких совпадений. Но не слишком ли много случайностей и совпадений, нацеленных в одну точку?
* * *
Обратите внимание, что из двух непроницаемых бездн, проблеском между которыми является человеческая жизнь, люди заглядывают все время в ту, которая ждет, а не в ту, которая осталась позади. Одни – рационально отрицая, другие – смутно надеясь, третьи – твердо веруя, что их там, впереди, ждет какое-то продолжение, но все люди, все философские концепции, религии всех времен и народов, кроме разве буддистов, обращают свой взор к той бездне, в которой человек исчезнет, а не к той, из которой он появился.
* * *
В литературоведении много говорится о демонизме Лермонтова, о байронизме, о его озлобленности по отношению к жизни, о его презрении если не к людям, то к окружающей среде и прочему. При этом исследователей удивляла некая двойственность личности Лермонтова, когда наряду с видимым озлоблением и, как мы теперь сказали бы, крайним индивидуализмом вдруг проступали черты человечности, мягкости, нежности и добра. А между тем ничего удивительного во всем этом нет. Дело в том, что ранний, юношеский (хотелось бы сказать – мальчишеский) демонизм и байронизм были только позой, душа же его на самом деле была – верх чистоты, доброты, мягкости и ранимости. И вот происходил естественный и закономерный процесс. С годами шелуха позы, постороннего литературного влияния осыпалась, а подлинная душа все более высветлялась, выступала на передний план, диктовала все более человечные, добрые, спокойно-мудрые, все более подлинно народные слова.
* * *
Известно, что Гоголь был очень религиозным человеком, православным христианином. Он крещен в церкви в Сорочинцах, в «Избранных местах…» у него есть глава о литургии, он был связан с оптинскими старцами, в последние годы жизни реллгиозная экзальтация приняла у него даже несколько болезненный характер. Известно также, что он как-то, я бы даже сказал, декларативно любил Русь и тысячу раз торопился признаться ей в любви, но нетрудно заметить в богатой духовной жизни Гоголя, в самой сокровенной сути ее некую раздвоенность и – вот именно – болезненность. Что-то все время жгло его изнутри, что-то ему все время мешало, можно сказать, несколько преувеличив, что он жил словно на иголках.
Да и по тексту: с одной стороны, «О, Русь, птица-тройка», с другой – одни хари да рожи. Чего стоят имена русских и малоросских людей во всех почти произведениях Гоголя. Все эти башмачкины, довгочхуны, товстогубы, пошлепкины, держиморды, люлюковы, уховертовы, яичницы, хевакины, собакевичи, кирдяги, козолупы, бородавки, сквозники-дмухановские… Что стоит описание русского губернского бала и сравнение его с мухами, слетевшимися на сахар, да и многое, многое другое.
И вот при очень внимательном и многократном прочтении гоголевских текстов можно вдруг прийти к мысли, что его всю жизнь мучила одна глубокая тайная любовь, его тайна тайн и святая святых – любовь к католической Польше. Происхождение ли здесь причиной (все-таки Яновские как-никак), исторические ли очень сложные связи Польши и Украины – не знаю, но едва ли я ошибаюсь… Все, что я тут напишу, совершенно недоказуемо и, как говорится, гипотетично, но если мысль зародилась, пусть самая спорная, то отчего бы ее не высказать? От величайшего русского писателя не убудет.
Возьмем произведение, где две сферы – Русь и Польша, православное христианство и католицизм – сталкиваются наиболее остро и беспощадно, возьмем поистине эпическое полотно Гоголя, возьмем «Тараса Бульбу».
Конечно, Гоголь с большой симпатией описывает запорожское православное войско, равно как и нравы Запорожской Сечи, равно как и отдельных запорожцев. Но все же сколько бы мы ни искали тут духовности и духовной красоты, объективно мы ее не найдем. Умом и объективным повествованием Гоголь – с запорожцами. Но именно объективное-то повествование и наводит в конце концов на роковую раздвоенность гоголевской души, на потайной ларец, хранящийся на ее дне.
Православность и духовность запорожцев получаются как-то на словах, вернее, в них приходится верить на слово. Да, они воюют за православную веру, против «бусурменов» и нехристей. Но, может быть, сами они молятся, ведут себя по-христиански? О нет, они только едят, пьют и гуляют.
«Первый, кто попался им навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги… Закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли. Шаровары алого дорогого сукна были запачканы деггем для показания полного к ним презрения… И Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке… В воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов… Это было какое-то беспрерывное пиршество… Всякий приходящий сюда позабывал и бросал все, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пирй души своей… Охотники… до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти здесь работу… Поднялась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и Андрий. Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы. Вся ночь прошла в криках и песнях, славивших подвиги. И взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками… Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно было, как то там, то в другом месте падал на землю козак. Как товарищ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним. Там гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему улечься, и лег прямо на деревянную колоду. Последний, который был покрепче, еще выводил какие-то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила, и тот повалился – и заснула вся Сечь».
Но вот Сечь двинулась защищать православие.
«Войско… облегло весь город и от нечего делать занялось опустошеньем окрестностей, выжигая окружные деревни, скирды неубранного хлеба и напуская табуны коней на нивы, еще не тронутые серпом, где, как нарочно, колебались тучные колосья, плод необыкновенного урожая, наградившего в ту пору щедро всех земледельцев. С ужасом видели с города, как истреблялись средства их существования. А между тем запорожцы, протянув вокруг всего города в два ряда свои телеги, расположились так же, как и на Сечи, куренями, курили свои люльки, менялись добытым оружием, играли в чехарду, в чет и нечет и посматривали с убийственным хладнокровием на город… Скоро запорожцы начали понемногу скучать бездействием и продолжительною трезвостью… Кошевой велел удвоить даже порцию вина… Возле телег, под телегами и подале от телег – везде были видны разметавшиеся на траве запорожцы. Все они спали в картинных положениях…»
Как известно, в это время, пробравшись из осажденного города подземным ходом, пришла к Андрию татарка, служанка молодой польки, и повела Андрия тем же подземным ходом в город к полякам.
И тут у Гоголя находятся не только другие слова и другие краски, но меняется сама тональность, сама музыка повествования. Что же противопоставлено опившемуся и объевшемуся, развалившемуся на траве и храпящему войску христову?
«Они очутились под высокими темными сводами монастырской церкви. У одного из алтарей, уставленного высокими подсвечниками и свечами, стоял на коленях священник и тихо молился. Около него с обеих сторон стояли также на коленях два молодые клирошанина в лиловых мантиях с белыми кружевными шемизетками сверх их и с кадилами в руках. Он молился о ниспослании чуда: о спасении города, о подкреплении падающего духа, о ниспослании терпения… Несколько женщин, похожих на привидения, стояли на коленях, опершись и совершенно положив изнеможенные головы на спинки стоявших перед ними стульев и темных деревянных лавок; несколько мужчин, прислонясь у колонн и пилястр, на которых возлегали боковые своды, печально стояли тоже на коленях. Окно с цветными стеклами, бывшее над алтарем, озарилося розовым румянцем утра, и упали от него на пол голубые, желтые и других цветов кружки света, осветившие внезапно темную церковь. Весь алтарь в своем далеком углублении показался вдруг в сиянии; кадильный дым остановился в воздухе радужно освещенным облаком. Андрий не без изумления глядел из своего темного угла на чудо, произведенное светом. В это время величественный рев органа наполнил вдруг всю церковь; он становился гуще и гуще, разрастался, перешел в тяжелые рокоты грома и потом вдруг, обратившись в небесную музыку, понесся высоко под сводами своими поющими звуками, напоминавшими тонкие девичьи голоса, и потом опять обратился он в густой рев и гром и затих. И долго еще громовые рокоты носились, дрожа под сводами, и дивился Андрий с полуоткрытым ртом величественной музыке».
«На верху лестницы они нашли богато убранного, всего с ног до головы вооруженного воина, державшего в руке молитвенник. Он было возвел на них истомленные очи, но татарка сказала ему одно слово, и он опустил их вновь… В комнате горели две свечи; лампада теплилась перед образом; под ним стоял высокий столик, по обычаю католическому, со ступеньками для преклонения коленей во время молитвы… Эта была красавица – женщина во всей развившейся красе своей. Полное чувство выражалося в ее поднятых глазах… Еще слезы не успели в них высохнуть и облекли их блистающею влагою, прохладившею душу. Грудь, шея и плечи заключились в те прекрасные границы, которые назначены вполне развившейся красоте…»
«В это время вошла в комнату татарка. Она уже успела нарезать… принесенный рыцарем (кстати, сразу рыцарем обернулся разгульный запорожец. – В.С.) хлеб, несла его на золотом блюде и поставила перед своею панною. Красавица взглянула на нее, на хлеб и возвела очи на Андрия – и много было в очах тех… Его душе вдруг стало легко; казалось, все развязалось у него. Душевные движенья и чувства, которые дотоле как будто кто-то удерживал тяжкою уздою, теперь почувствовали себя освобожденными… (то есть душа нашла сама себя и свое место. – В.С.). Она взяла хлеб и поднесла его ко рту. С неизъяснимым наслаждением глядел Андрий, как она ломала его блистающими пальцами своими и ела…»
«Вижу, что ты иное творенье бога, нежели все мы, и далеки пред тобою все другие боярские жены и дочери-девы. Мы не годимся быть твоими рабами, только небесные ангелы могут служить тебе…»
«На миг остолбенев, как прекрасная статуя, смотрела она ему в очи и вдруг зарыдала, и с чудною женскою стремительностью, на какую бывает только способна одна безрасчетно великодушная женщина, созданная на прекрасное сердечное движение, кинулась она к нему на шею, обхватив его снегоподобными чудными руками…»
Вот такие слова, такие краски, такая музыка.
* * *
В отличие от Лермонтова с его юношеской саркастичностью и позой Пушкин был добр и весел с самого начала, с самых ранних стихотворений. Возьмем одну из эпиграмм Лермонтова, написанную в альбом женщине: «Три грации имелись в древнем мире. Родились вы – все три, а не четыре». Пушкин никогда бы женщину такой эпиграммой обидеть не смог. Аракчеева, Каченовского, Булгарина – пожалуйста. Но женщину… Вероятно, он написал бы в подобном случае: «Родились вы – и стало их четыре».
* * *
Пушкин народен в самом глубоком и всеобъемлющем значении этого слова. Народ (если не путать его с населением той или иной страны) есть единый общественный, исторический, духовный организм.
В живом организме у разных его составных частей разные функции. Левая рука делает олно, правая рука (подчас) делает другое. Глаза смотрят, губы улыбаются, уши слышат, ноги шагают, голова думает. Но сердце у организма одно, душа одна. Точно так же и у народа – одна душа, одна поэзия, одна песня, один язык, одна судьба. Пушкин и был выразителем народной души, а вовсе не какой-то одной части народа. Тем самым он и сейчас способствует единению народа, самосознанию народа, всему тому, без чего народ не может существовать как народ, превращаясь в аморфное и безликое население.